Вы находитесь здесь:Пронина
Пронина

Пронина

«МЫ ПРОСТИМСЯ С ТОБОЙ У ПОРОГА…»

Рассказ моей бабушки Валентины Александровны Турейко

Мне исполнилось 5 лет только в 1945 году, когда закончилась война, но о ней я знаю из горьких рассказов матери, деда, бабушки. В семье нашей было 5 человек. Жили мы в это время в Красноярском крае, в Иланском районе, в небольшом селе Хорошевич. Отец мой Александр Антонович погиб в самом начале войны, и мать, её звали Анна Гавриловна, часто вспоминала о последней встрече с ним. Забрали его сначала куда-то на восток. Вскоре от него пришло письмо, в котором отец писал, что в ближайшие 10 дней их провезут на фронт через станцию Иланск, и они смогут увидеться. Воинские эшелоны стоят не более трёх минут, и время их прибытия никогда не сообщают. Но мама не могла упустить возможности ещё раз увидеть любимого мужа.

И вот вместе с сестрой мужа Груней они поехали в Иланск – это 25 километров от нашего села. Приехали на подводах и сразу побежали к начальнику станции узнавать, когда проходит воинский эшелон. Начальник ответил, что никто ничего не знает – нужно ждать  ближайшие 10 дней. Мама расстроилась. Еды они взяли на два-три дня, а денег и вовсе  были копейки. Решили экономить. Неделю они с Груней не спали. Чуть где гудок – бегут на перрон. А это то товарняк, то простой пассажирский. К концу недели они так измучились без сна и еды, что еле ноги волочили. На станции все уже знали их историю и очень переживали за них. Начальник станции, и тот говорил: «Да прикорните где-нибудь, поспите. Если что, мы вас разбудим». А как хотелось есть! И тут мама увидела, что идёт мужичок и несёт пирожки, такие горячие, поджаристые. «Где вы взяли такие пирожки?» «Да тут недалеко, метров 150». Они и побежали. Встали в очередь и вдруг слышат: поезд гудит. Побежали на станцию, а поезд уже отошёл, стоял всего одну минутку. Бежит мама по перрону, а навстречу ей начальник станции, несёт какую-то бумажку. Рассказал, что выскочил из состава парень, закричал на весь перрон: «Люди, тут две женщины должны быть, одна кудрявая, другая с косами, кто видел?!» Начальник ему и сказал: они, мол неделю уже тут живут, куда отошли, не знаю. Тогда парень выдернул из блокнота листок и написал всего две строчки и просил передать. В листочке было: «Мы простимся с тобой у порога и, быть может, навсегда».

Больше от него не было ни весточки, ни письма. Как позже стало известно, эшелон этот разбомбили немцы, он даже до фронта не дошёл. А мама  всю жизнь вспоминала эти последние строчки от отца.

Женщины в деревне трудились от зари до зари. Отдавали для фронта последнее. Я помню рассказ мамы о тете Агриппине Антоновне Лях. У неё было два старших  брата – Александр, мой отец, и Степан. Братья были высокие и красивые. А тётя Груня маленькая была, как кукла, а косы в руку толщиной и ниже колен. Братья очень любили свою сестру, гордились её косами.

Когда деревня осталась без мужских рук, всю работу тянули на себе женщины. Была в деревне одна бабонька, которая печи клала, другая свиней била. Сеяли, урожай убирали. А ещё собирали деньги на танки и самолёты. Вот тете Груне и поручили собирать на самолёт. Она ходила по дворам, люди кто сколько мог, хоть какую-то копейку, но давали. И вот так по копейке она  собрала на целый самолёт. И берегла эти деньги пуще глаза. Когда голод стал одолевать совсем и не было ни копейки даже на хлеб, тётя Груня отрезала свои знаменитые косы и продала их на базаре за хлеб. Её некоторые спрашивали, почему она не взяла хоть немного денег из тех, что собирала на самолёт, хотя бы на хлеб, жалко такие замечательные косы, все в деревне на них любовались.  Она оскорблялась в ответ на такие вопросы. И в мыслях у неё не было взять оттуда хоть копейку. Святыми были люди. Потому мы и победили в той войне.

Тяжко приходилось моей матери. А тут ещё новое горе- заболел дифтерией мой младший брат Володя. Это была очень опасная болезнь. Фельдшер сказал, что мальчика надо срочно везти в Иланск. Мать бросилась в контору к начальству просить лошадь или машину какую, но ей сказали, что ночью была метель, дорогу до Иланска замело, ни машина, ни лошадь не проедут. Надо ждать, когда трактор расчистит. Дорогу не расчищали долго, а Володе становилось все хуже и хуже. Он стал задыхаться и звать меня так хрипло: «Валя, Валя! Иди сюда!» А я испугалась его такого незнакомого голоса и не подошла. Мама в это время стирала белье, была вся разлохмаченная, в слезах. Она подбежала к нему, наклонилась, а он не узнал её и оттолкнул. Потом затих и уснул. Утром я проснулась от того, что мама радостно смеялась, металась по дому, прибирала, что-то варила. В доме было светло, словно в праздник. Я поднялась с постели и поняла – это Володе стало лучше. Он сидел на скамейке у окна и говорил так странно и восторженно:  «Мама, гляди, какие сороки! Ой, какие красивые сороки!» Я подошла к окну и увидела: на белом снегу подпрыгивают, играют сороки. Целая стайка! Зелёные, чёрные, синие перья сверкают на солнце. Мать плакала от радости, что Володя встал. А к вечеру он умер. Мама с тех пор видеть не могла сорок.

Не могу понять, откуда были силы у людей всё это вынести. И при этом наши матери старались чем могли порадовать нас, своих детей.

Мама работала в поле учётчиком тракторной бригады, целыми днями была в поле. Я оставалась за хозяйку в доме. Достанем, бывало, картошку, нарежем её кружочками, запечём на железной печке-буржуйке и едим с аппетитом. Но часто картошки до лета не хватало, и тогда мать и другие женщины ходили на поля и искали там прошлогоднюю замёрзшую картошку. Из неё мама пекла нам лепёшки, и они казались такими вкусными. А каким вкусным был суп из лебеды! Я всегда просила добавки, но не всегда её получала.  

Очень хорошо помню одно  из самых счастливых событий моего детства. К нам в гости приехала мамина сестра тётя Клава и привезла подарки: брату Геннадию – портфель, а мне – красные ботиночки. Это было чудо! Я очень берегла их. С весны до осени мы все бегали только босиком. Помню и другую радость детства - небольшой резиновый мячик, на боку у него был нарисован тюльпанчик. Мяч был как будто припудрен какой-то резиновой пыльцой, и запах у него был дивный.

Ещё одно удивительное событие моего детства запомнилось ярко. В нашу маленькую, окружённую тайгой деревушку приехали священники. Они приехали крестить детей. Церкви у нас не было, и крестили в клубе. Я тогда не совсем понимала, что происходит. Видела, что люди идут с детьми, волнуются, радуются, зачем-то подходят к воде. И меня крестили в этом клубе. Может, с тех пор и хранит меня Бог…

После войны жить легче не стало, и мать увезла нас к бабушке в Костромскую область. Там мы росли и учились, окружённые заботой деда и бабушки и, конечно, матери, которая снова работала от зари до зари, не зная выходных и отпусков. Но она никогда не падала духом, любила посмеяться и пошутить, умела устроить праздник детям и родным.

Вернулся с войны Степан, брат отца, и стал нашим отчимом. На войне он был тяжело ранен – ему осколком срезало локоть. Помню, как приходя с работы, он садился на кровать и начинал перебинтовывать свою никак не заживающую руку. Врачи предлагали отнять руку, но он  не согласился, и это в конце концов кончилось бедой  - он умер, наверное. от сепсиса.

Благодаря неимоверным усилиям матери мы все получили образование. Я закончила педагогическое училище, работала в школе.                  

     Наталья Шибанова, 11 класс Калтукской средней школы Братского района

ИХ РАЗЛУЧИЛА ВОЙНА

Более 40 лет живёт в нашем посёлке Средняя Муя Инна Степановна Котенева. Здесь она работала, здесь вышла на пенсию, ветеран труда. Вырастила 4 детей. По родителям её фамилия Селиванова, по мужу  - Лифа, а фамилию Котенева дали ей приёмные родители. Как непросто сложилась судьба этой женщины, в детство которой ворвалась война, - об этом рассказ.

Она родилась в Ленинграде в 1938 году. За 4 месяца до её рождения её отец, директор кондитерской фабрики, был арестован, как были тогда репрессированы люди, близкие к Сергею Кирову, а он работал в его команде. Мать осталась с двумя детьми-погодками. Старшему брату Игорю был всего год, а его родившейся сестре 4 месяца, когда мать, не выдержав свалившегося на неё испытания, умерла. Опеку над детьми оформили тётки по материнской линии Варвара и Елизавета. Но вскоре Игорь оказался в детском доме, а Инна - в доме малютки.  Когда началась война, детские дома из Ленинграда эвакуировали: Игорь попал в детский дом в Свердловской области, а Инна – в Пермской.

В 1942 году Инну удочерили. Так как документы были утеряны, дату рождения поставили приблизительно, и она оказалась на два года младше.

После войны другая родная сестра матери – М.М. Киселёва начала разыскивать своих племянников. В 1959 году ей удалось найти Игоря, который в то время служил в Советской Армии. Он вернулся в родной город, стал работать токарем. А вот Инну найти не удалось, и в 1963 году розыск был прекращён.

Но память не давала покоя. И теперь уже Игорь и дочь Киселёвой возобновили поиски. Снова запросы, звонки, сбор документов… Из Москвы сообщили, что вместе с домом младенца №2 Инна Степанова была эвакуирована под Пермь, в село Одинцово. Инну взяла на воспитание семья Котеневых. Приёмный отец Иван Максимович Котенев работал бурильщиком в нефтеразведке. Кинулись на его поиски, но это оказалось не просто – ведь жизнь у нефтяников кочевая. Поиск зашёл, казалось, в тупик, но помог начальник отдела кадров «Пермьнефти»  Ю.М. Пьянков. Он нашёл бывших сотрудников экспедиции, с кем работал И. М.Котенев. И снова полетели письма, запросы, звонки. Наконец, найден родной брат Ивана Максимовича, Он-то и сообщил, что Инна вместе с Иваном Максимовичем проживают в пос. Средняя Муя Иркутской области. И вот долгожданный междугородний звонок в Ленинград: «С вами говорит Инна Котенева…»

К этому времени она работала телефонисткой в Усть-Удинском леспромхозе и была замужем.

То, что Инна услышала с другого конца провода, было для неё, как гром среди ясного неба. Ведь своих настоящих родителей она не помнила. И не знала, что у неё есть родной брат, тётя и двоюродная сестра. В конце марта 1978 года Инна Степановна вместе с мужем прилетела в Ленинград и встретилась с родными.

«Здравствуй, как долго я тебя искал», - только и смог вымолвить в первую минуту Игорь Селиванов. Ведь они не виделись 40 лет!  

А потом он протянул огромный букет алых гвоздик женщине в милицейской форме, капитану милиции Раисе Ивановне Кириченко, которая помогла им вести поиск и без которой встреча брата и сестры вряд ли бы состоялась. Это была и её победа!

         Из материалов краеведческого музея Средне-Муйской школы Усть-Удинского района

ТРУДНО НАЗВАТЬ ЭТО ДЕТСТВОМ

Из воспоминаний Галины Ивановны Исаковой (Демиденко)

В начале войны мы жили около Киева, в Сумской области, в посёлке Большие Будки. Мне было 6 лет, и я хорошо помню, как мы провожали отца на фронт. Их везли на лошадях, и мама тогда очень сильно плакала. Но огромным потрясением для нашей семьи стала весть о том, что отец, дойдя до Чернигова, в том же году был убит.

Сначала жили вроде бы спокойно, но потом в деревне появились немцы. Они страшно издевались над девушками-комсомолками – вырезали грудь и на спинах выжигали звёзды. Над деревней постоянно летали самолёты, сбрасывали снаряды. Однажды бомба упала на дом брата отца,  убило всю их семью - жену и двух дочерей.

Весь скот забрали немцы. У нас в кукурузе осталась привязанной наша корова, и мы надеялись, что, по крайней мере, теперь не умрём с голоду. Мама увела корову в лес, куда немцы не совались, и раз в день бабушка тайком ходила доить её, так, чтобы никто не видел.

Помню, как к нам всё время приходил какой-то человек, которому бабушка наливала трёхлитровую банку молока. Мы спрашивали у неё, что это за дядька, которому она отдаёт молоко, но она отвечала: «Это тот, кто пасёт нашу корову». Уже позже мы узнали, что это был партизан.

Мой дядя сапожничал – шил и ремонтировал обувь. К нему часто ходил один немец, который жалостливо рассказывал что на родине у него осталось 4 ребёнка. Он называл их «киндерами» и показывал поочерёдно, какого они роста. Он приносил нам за работу хлеб, но мы боялись его есть и отдавали собаке.

Однажды кто-то из нашей деревни пошёл в лес и встретил там партизан. Он оказался предателям и сдал их немцам за булку хлеба. Мы видели , как фашисты вели их, десять человек, под прицелом по селу, мама плакала и ругала предателя. Партизан заставили выкопать себе могилу, а потом их расстреляли и сбросили в неё. Когда в деревню пришли наши советские войска, человек этот, предавший партизан, бесследно исчез, говорили, что его расстреляли. А на месте расстрела партизан после войны был поставлен памятник как героям, погибшим в борьбе с фашистами.

Все три года, что мы жили под немцами, наша семья, как и другие, жила в землянке, выкопанной в огороде. В дом заходить было опасно, потому что постоянно бомбили и стреляли, да и идти было незачем, немцы все повытаскивали из дома. Тут же, в землянке в 41-м году родился мой брат Миша. Помню, когда бомбили, на его покрывальце сыпались пыль и грязь, которую мы с мамой постоянно стряхивали. Иногда мы слышали, как ходят немцы, и было страшно. Мы постоянно успокаивали маленького братишку, чтобы фашисты не услышали его плач.

Когда немцы ушли из села, повсюду были разбросаны патроны, снаряды, гранаты. Их часто находили дети. Помню, однажды от взрыва снаряда, который мальчишки положили в костёр, погибло 14 ребят, а пятнадцатый потерял зрение. Я с младшим братом тоже была в этой компании, но успела схватить брата и убежать подальше от места взрыва. Мама строго наказывала нам, чтобы мы близко не подходили к опасным местам и вещам, и если увидим что-то подозрительное, немедленно хватали младших и убегали оттуда.

После освобождения села в каждом доме находились наши раненые бойцы.

Четверо раненых жили у нас в доме. С местными жителями они были дружны, не мародёрничали, как это постоянно делали немцы, наоборот, делились последним, как и мы с ними.

В наше село после войны возвратилось всего шесть человек, хотя дворов в селе было очень много и отовсюду ушли мужчины, сколько же семей не дождалось своего кормильца.

Судьба матери моего отца, моей бабушки Апраксиньи, заслуживает особого слова. У неё было 18 детей, из них шестеро – мальчики. Все они к началу войны были взрослыми и все ушли на войну. И все шестеро погибли. Один из них – в последний день войны.

Когда война закончилась, мы вскоре уехали из своего села, с которым у меня связано всё детство и самые ужасные воспоминания.

         Из материалов школьного краеведческого кружка, Средне-Муйская школа Усть-Удинского района ( руководитель Н. С. Непомнящих)

 

ТРОЕ СУТОК НА ТРАКТОРЕ

Из воспоминаний Григория Демидовича Вацыка

Однажды я пахал поле, не вылезая из трактора трое суток. Глаза не закрывались, но я по сути спал так, с открытыми глазами. Вижу, трактор выехал из борозды и поехал в лес, а пошевелить руками не могу. И только когда трактор доехал до сосны, сработала реакция – нажал на тормоз. Вылез, присел у пенька и заснул крепким сном. А тут уполномоченный следил, чтобы трактора не останавливались, давай кричать.  Я его слышал, а проснуться не мог. Спасибо, председатель заступился, сказал ему, что я трое суток не вылезал из трактора, пахал землю. Меня на дрожки и домой. Возле дома я услышал испуганный крик матери: «Это же наш кормилец!»Мне было в ту пору 14 лет, кроме меня ещё пять ртов, не считая матери. Её успокоили и сказали: «Пусть спит». И я проспал три дня беспробудно.

                                Село Шарагай Балаганского района

МЫ ЖИЛИ ПОД БОМБЁЖКАМИ

Из воспоминаний Анны Ивановны Шустиковой

Родилась я на Брянщине. К началу войны мне было 11 лет. Война началась в июне, а в августе нашу местность заняли немцы. Станция Комаричи, что в двух километрах от нашей деревни, была узловая, через неё шли на фронт фашистские поезда с боеприпасами. И наши самолёты каждые сутки бомбили эти составы. Снаряды и  бомбы во время бомбёжки рвались на станции и долетали до нашей деревни. Горели дома, гибли люди – было очень страшно. Помню первую бомбёжку. Стоял август, был светлый, ясный день. Мы с подружкой пошли к моей тётке в соседнюю деревню, что в трёх километрах. Идем, смеёмся. Вдруг слышим: самолёты летят. Я голову подняла, считаю, насчитала девять самолётов. И тут полетели бомбы. Мы стали метаться, забежали в какой-то дом, стоим и плачем – так страшно! Самолёты улетели, и мы пошли дальше, оставался километр пути. Пришли  к тётке, входим в дом, а там все двери распахнуты, штукатурка со стен осыпалась, стекла выбиты, и в доме никого нет. Я опять заплакала: мне показалось, что мы остались одни на этом свете. Пошли мы с подружкой по деревне искать, кто остался жив. На улице темно от пыли после бомб. К счастью, оказалось, что жители отсиживались во время бомбёжки в подвалах.

Вот с этого времени и началось самое страшное – в нашем посёлке поселились немцы. Из дома нас выгнали, весь скот: коров, свиней, гусей, кур забрали. Жили мы в опустевшей стайке, а потом вырыли в саду землянку и поселились там. Немцы в доме постоянно менялись: одни уезжали, приезжали другие. Они приезжали на конных повозках – возили снаряды со станции на фронт. Когда начиналась бомбёжка, мы бежали кто куда, падали лицом на землю и лежали, пока не закончится этот ужас. Кругом горели пожары, дым, пыль, раненые и убитые, крик, плач, стоны.

Всех взрослых немцы гоняли копать противотанковые рвы, привезут, дадут задание и оставят под бомбёжками и снарядами.

Начался страшный голод, эпидемия тифа. У нас дедушка умер от голода, а старший брат – от гриппа. Весной, как только немного растаял снег, мы шли на колхозное поле собирать мёрзлую, гнилую картошку, из неё пекли чёрные оладьи и ели, от этого болели животы. Как только появлялась крапивка, совсем маленькая, мы варили из неё похлёбку, даже пекли хлеб, очень чёрный, но съедобный. Так мы прожили в оккупации два года.  

В августе 1943 года немцы выбрали 27 семей, в которых никто не работал на немцев, погрузили нас на подводы и повезли на соседнюю станцию. Там загнали в вагоны, и тут мы опять попали под бомбёжку. Бежали кто куда, но кругом были немцы, куда тут убежишь? Опять согнали в поезд и повезли на Украину. Попали мы в Сумскую область, село Белица. Там мы работали у местных людей, зарабатывали хлеб, картошку и огурцы. А через две недели немцы второпях начали отступать, всё подряд взрывали и жгли. Собрали нас и местных жителей на опушке леса и стали сортировать на молодых, старых и детей. Молодых и скот оцепили с автоматами немцы и полицаи и погнали по дороге, как стадо. Матерей отгоняли от взрослых детей прикладами. Матери - к малым детям, а их и оттуда прикладами. У нас угнали сестру и брата. Остались мы – мама, папа, я и двое моих маленьких братьев. А ночью нас освободили наши войска. Матери кинулись искать угнанных детей, но напрасно.

Мы отправились домой, Шли в основном пешком, спали на улице, там, где застанет ночь, просто уже не было сил. Деревня наша почти вся сгорела, огороды были заминированы, так что мы картошки не могли накопать. Потом приехали сапёры и убрали мины. Люди стали рыть землянки, в них и жили. Открылась школа, в которой два года размещался немецкий госпиталь. Я после школы поехала учиться на учителя начальных классов. Нас, двадцать девчонок-выпускниц, отправили в Иркутск, а там предложили на выбор несколько районов. Порекомендовали мне Куйтунский район как очень богатый, и я отправилась в село Броды. Там я вышла замуж и переехала в Барлук, где проработала в школе больше 20 лет. Война – это очень страшно. Будь она проклята! 

             Записала Алина Сизых, 7 класс, село Барлук Куйтунского района

 

В 13 ЛЕТ Я ВСТАЛА ЗА СТАНОК

Из воспоминаний Марии Ивановны Емельянцевой

Когда началась война, мне было 13 лет. И вскоре я пошла работать на завод. Жили мы в городе Зиме. В первые дни не всё у меня ладилось, ведь это была уже не школа, а огромное производство. Здесь работало много молодёжи. Я видела, что каждый рабочий день все старались не терять ни минуты. Я понимала, что только такой труд может помочь фронту, и дала себе слово работать так же, как товарищи рядом со мной. Чтобы мои отец и мать могли мной гордиться. Нас на заводе было много молодых  юношей и девушек, пришедших из разных школ. Они откликнулись на призыв комсомола наравне с отцами и матерями, старшими братьями и сёстрами работать для фронта. В телогрейках и стёганых ватных брюках, в больших, не по размеру, ботинках на толстой деревянной подошве, они стояли на рабочих местах, некоторые на специальных подставках.

Меня поставили работать на станке, которого я раньше никогда не видела. Это был слесарный станок. С помощью мастера я быстро овладела специальностью слесаря. И вскоре смогла обслуживать два, а потом сразу три станка. А потом мне доверили возглавить комсомольско-молодёжную бригаду. Я стала думать, как улучшить организацию труда. Вместе с ребятами мы упорядочили доставку инструмента к станкам, усовершенствовали перевод станков с рабочего положения на холостой ход и обратно, в результате время обработки деталей сократилось в 3 раза. Наша бригада стала выполнять дневные задания на 260-270%.

Тогда во многих городских школах стали создавать производственные мастерские, в которых изготовляли разную продукцию, в том числе, и такую, которая шла для нужд оборонных предприятий. Мой брат-четвероклассник учился в школе, где ученики работали в такой мастерской. Здесь была налажена починка шинелей и морских кителей, а юные столяры изготовляли приклады и ложи для винтовок и автоматов, лыжные палки, а слесари и токари делали детали для мин.

             Записала Алина Сизых, 7 класс, село Барлук Куйтунского района

ПОД БОМБАМИ НА БЕЛЫЙ СВЕТ

А моя бабушка, Ольга Ивановна Гребнева, оказалась за колючей проволокой уже в грудном возрасте. Вот как это было.

Родилась она 24 июля 1942 года в городе Воронеже. В июле немцы ворвались в город, шли ожесточённые бои, в городе рвались бомбы и снаряды. И среди этих взрывов, надев на голову таз, ползла по улице бабушка будущей внучки. Ползла за акушеркой для своей рожающей дочери. И таким же путём вернулась назад.

Девочка родилась в день святой Ольги. И акушерка сказала: «Назовите Ольгой».

Ольге было семь дней, когда всю её семью (мать, бабушку и старшую сестру) взяли в плен. От пережитого ужаса у матери на какое-то время отнялись ноги. Колонну мирных жителей в сопровождении конвоиров с автоматами и  собаками погнали на запад. Так они все вместе и прошли этот страшный путь. Мать моей бабушки позднее вспоминала: «Впереди мёртвые, сзади, сбоку, а мы живые». Когда отошли довольно далеко от города и немцы устроили небольшую передышку, они оглянулись назад и увидели: город горит, как свеча.

Вначале всех согнали на какой-то хутор. Молоко у матери пропало. Чем кормить маленькую Ольгу, где купать? Бабушка нашла поросячье корытце, наполнила его водой из лужи, процедив её сначала, и Олю выкупали. Находили какие-то корешки, жевали их сами и тем же кормили девочку.

Потом их пригнали на станцию Хохол, в лагерь, окружённый колючей проволокой, который охраняли злые псы. Пленным еду перекидывали через колючую проволоку, как собакам. Тех, кто мог ходить, гнали на работу, заставляли убирать урожай – яблоки, капусту. Если видели, что кто-то тайком ест или берёт с собой, убивали на месте.

Бабушка Ольги была родом из старинного дворянского рода, отец её был крупным коннозаводчиком. Она получила хорошее образование, владела иностранными языками. Одним из них был французский язык, на котором она переговаривалась с охранниками, просила еду для маленькой Оли. На станции рядом с лагерем работала бригада немцев, восстанавливающая дороги. Один из них часто подходил к бабушке, приносил еду. Показывал фотографии своих детей, что-то говорил, показывая пальцем на Ольгу и её сестрёнку, которой было полтора года.

Приближалась зима. Ни тёплой одежды, ни еды. Выручали местные жители, перебрасывая через проволоку телогрейки и еду. Ольгу заталкивали в рукав фуфайки, но ножки оставались снаружи, и их приходилось постоянно растирать.  Девочка плакала при обстрелах (приближались наши войска), но что удивительно, ни разу не заболела, ни одного прыщика не вскочило на тельце. Люди в лагере старались помогать друг другу,  особенно семье, где росла маленькая девочка. Бабушка с теплотой вспоминала многих из них.

В 1943 году пришло долгожданное освобождение. Освобождали их воины-сибиряки. Солдаты не могли поверить, что ребёнок выжил в таких условиях. Один из них сказал: «Сразу видно, даже за колючей проволокой, – наша девчонка».

Семья вернулась в родной город. Дом их был полностью разрушен. Сосед Гриднев предложил: «Поживите пока в моём, он хоть и маленький, но сохранился лучше». Но оказалось, что сделал он это из корысти – за это время он отремонтировал дом нашей семьи и выгодно его продал. Восстановил справедливость другой сосед, вернувшийся с фронта – дом удалось вернуть.

Война ещё продолжалась, но уже не рядом с родным домом. Мирная жизнь началась, но была она тоже не лёгкой. Ольге пришлось рано повзрослеть – мать работала без выходных на восстановлении родного города. Девочка сама добиралась до детского сада, расположенного за две улицы от дома. Для такой крохи это был не лёгкий путь. Она, бывало, забывала дорогу, плакала, и тогда ей помогали прохожие.

Город быстро восстанавливался, вставая из руин и пепла, оправляясь от ран, нанесённых фашистами. Оля пошла в школу. Зимой они ходили в школу с сестрой по очереди , так как у них была только одна пара валенок на двоих. Тетради сшивали из газетных листов, учителя чертили карандашом линейки поверх газетных строчек. А на первую страничку наклеивали белый листочек и старались красиво подписать тетрадь. Белый листок – праздник! Цветные карандаши – двойной праздник!

Ольга с удовольствием занималась спортом – была капитаном школьной волейбольной команды, ходила на лыжах, бегала на коньках. Занималась в кружках. Бабушка уверяла, что ребята послевоенных лет отличались особой активностью, словно торопились наверстать всё то, что отняла у них война.

Ольга окончила техникум связи, вышла замуж за сибиряка и приехала с ним в посёлок Лесогорск Чунского района. Родственники мужа вскоре полюбили её за трудолюбие, отзывчивость, хозяйственность, добрый характер. Они с мужем вырастили двоих детей и теперь живут в Тайшете, оба пенсионеры.

Но вот что обидно: Ольге Ивановне пришлось очень долго доказывать своё право на льготы , установленные для несовершеннолетних бывших узников фашистских лагерей. Повод для отказа был такой: она не работала в лагере. Ей пришлось собрать более 80 копий самых разных документов прежде чем правда была восстановлена – это произошло только в 2000 году.

Правда, сама бабушка по-прежнему смотрит на мир с оптимизмом, с верой в лучшее. Она говорит: «В нашем роду все были долгожители, жили до 90 – 100 лет. У нашей бабушки было 18 детей, все были образованными людьми».

       Татьяна Елтратова, средняя школа №1 г. Тайшета  

Я ЗАПОМНИЛА ЭТОТ ДЕНЬ НАВСЕГДА

К весне 1943 года стало очень голодно, в колхозе никаких продуктов не давали, картошка закончилась. Мы с братиком четыре дня совсем ничего не ели. Брату Кеше было в то время семь лет, а мне – тринадцать. Помню, что есть хотелось очень сильно, мы с ним от голода плачем-плачем, а потом уснём. Мама с работы придёт, посмотрит на нас, наплачется и тоже спать ляжет. Колхозный скот стал пропадать с голоду, и однажды мама принесла кусок мяса пропавшей отцы. Я начала его варить, а бульон весь поднялся шубой. Я сказала: «Лучше умру, но мясо такое есть не стану». Этот весенний день на всю жизнь отпечатался в моей памяти. Я тогда взяла нож и выскребла на двери дату – «5 марта 1943 года». И подумала: «Если умру, пусть все запомнят этот день».

                Клара Леонтьевна Аникина, село Казачье Боханского района

ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ ЦЕНУ ДРУЖБЕ И ДОБРУ

Из воспоминаний Тамары Павловны Лобачёвой, ветерана педагогического труда

Война… Холодный дом, голодные сестры и брат. Темно в каждом доме. У всех отцы и старшие братья на фронте. Женщины встали на их рабочие места. Все невзгоды, весь труд, что нам достались, пришлось пережить и мне.

В  стужу и дождь вставать до рассвета, топить печи, стирать белье, собирать коренья и траву на суп. Самой голодать, а младшим последний кусок отдавать. Все перетерпели – голод и холод.

Когда началась война, папа ушел  на фронт вместе со своей полуторкой, это была его машина, он был шофером  на ЛДК. И мы остались с мамой, нас четверо детей. Самой старшей было 11 лет. Я вторая, мне 9 лет. Мы были школьниками. Брату – четыре года, младшей сестренке Верочке всего один годик.

Так получилась, что помогать маме в ее больших делах по дому и на работе стала старшая сестра Тося. А мне досталась должность воспитательницы. Четырехлетний братик и годовалая сестричка росли на моих руках. Присмотреть, накормить, постирать, починить одежду - это нужно было делать мне. Когда я затапливала печь, брат помогал мне, приносил дрова. Вместе с ним ходили на речку с ведрами за водой.

Веселее было летом. Мы жили в поселке Лесозавода. Это окраина города Зимы. Красивый и чистый поселок. Всюду деревянные тротуары: по сторонам улицы, вдоль домов. Детей на улицах поселка было много. В каждой семье по 4-5 и даже по 9 детей. Жили дружно. В группы собирались скорее всего не по возрасту, а по улицам. Так соберемся человек десять, и за речку. Возвращаемся с котомкой щавеля, полевого лука, чеснока, с плодами боярки, черемухи, с грибами. Старшие дети нас не обижали, напротив, присматривали за младшими, помогали, следили, чтобы не отставали.

Такими же группами ходили на поля собирать осенью колоски, весной мерзлый картофель. И это было большим подспорьем для семьи. Вот такой ценой доставались нам премудрости жизни. Своим трудом и упорством смогли найти свое место во времени. С тех пор среди многих сокровищ жизни я  выделяю только три ценности: Дружба, Добро и Труд.

В магазинах все товары продавались только по карточкам. Хлеб, соль, сахар, керосин, даже спички, которые выдавали не в коробочках, как сейчас, а на развес. К ним давали маленькую коричневую картоночку, мы называли ее чиркалкой. Иной раз спички есть, а чиркалка уже износилась. Ходили к соседям со спичкой и лучинкой, зажжем ее и бережно несем домой тепло и свет.

Домашние задания мы, школьники, как правило, выполняли вечером. Мама светит нам лучиной, а мы читаем, пишем. Иногда так учили уроки: мама  затопит печь, откроем дверцу, поставим табуретки и при этом свете работаем. Неподготовленными никогда не ходили в школу. Электросвета в домах не было, только в школе. Положенного керосина не хватало. Керосиновые лампы большей частью были самодельными. Это бутылочка с керосином и фитилек из бинта. Так экономили керосин.

Школьных принадлежностей не было. Вместо портфеля – сшитая из материи сумочка. Мальчишки стеснялись с такими ходить и носили книги и тетради в руках. Чернила делали сами, чаще нас снабжали ими мальчишки. Им проще найти и пережечь покрышку от колеса. Красные чернила делали из сока свеклы. Тетради были не у всех.  Перо, ручку, карандаши носили в самодельных пеналах. Все берегли, все было ценным, дорогим.

Школа была рядом. Красивое, новое двухэтажное деревянное здание. Классных комнат много,  мы, малыши, занимали первый этаж, второй этаж – старшеклассники. Обедов не было. Наполняемость классов большая – до 40 человек. Тесновато, душно. Отопление печное. Дрова к печкам носили школьники по графику. Это было очень занимательным занятием. В больших подшитых валенках, в старой маминой фуфайке, подпоясанной кушаком, в починенных рукавицах, мы всем классом носили по вязанке дров через плечо. Мальчишки учили нас, как прочнее затянуть веревку, чтобы не рассыпались дрова. А ночью женщина-истопник топила все печи.

Часто старшеклассники после занятий шли на завод, работали в цехе, сколачивали ящики под патроны. Когда подавали вагоны на завод, для погрузки привлекались и учителя, и родители, и все девочки. Нельзя было допустить простоя вагонов.

«Все для фронта, все для победы!» - постоянно звучал этот призыв. Женщинам профком завода выдавал овечью шерсть. Из нее пряли нитки и вязали перчатки (только с двумя пальцами) для солдат. Мы со старшей сестрой каждый вечер помогали маме выполнить как можно быстрее это задание. Сидя ночью при  лунном свете у окна, мы вязали резинку, мама вывязывала два пальца и снова возвращала нам на завершение. Испытывали радостное чувство, надеясь, что именно наши перчатки попадут нашему папе.

В школе на уроках труда шили из своего материала кисеты для табака, обвязывали носовые платки. Все  изделия отдавались в райком комсомола. И  отправлялись на фронт. Старшеклассники старались вложить в каждый кисет небольшое письмо с самыми лучшими пожеланиями.

Чтобы получить хлеб по карточкам, мы были прикреплены к магазину в городе.  Часто были перебои с хлебом, большие очереди.  Номер очереди летом всегда записывали на ладони химическим карандашом. Для всех это было очень удобно, не забудешь номер, не потеряешь очередь. Зимой писали мелом либо на валенке, либо на спине бушлата. Очередь расписывал всегда один человек, он и разрешал все споры, если они возникали. Старались не потерять хлебные карточки, так как они выдавались один раз в месяц. Особо тяжело было ходить за хлебом зимой и долго стоять в очереди. Нам казалось, что лютая зима – будто война. Мерзли ноги, руки, лицо, наутро болело горло. Когда вспоминаю, даже сейчас мерзну.

Был в нашем городе и госпиталь. Он находился  в здании средней школы, мы ходили туда с концертами. Мы с подругой Валей Мерзляковой всегда танцевали украинский танец «Гопак». Помню, как после танца раненый солдат дал нам по кусочку сахара. Это был очень маленький кусочек. Я берегла его младшей сестре. Услышав это, Валя отдала мне для Верочки свой кусочек. У нее не было младших в семье.

О событиях на фронте мы узнавали от своих учителей в школе. В поселке у магазина на столбе висело радио, большая черная тарелка. Вокруг него всегда собирались взрослые и дети. Удивлял и восхищал голос диктора Левитана. Услышанные вести разносили по домам.

Письма с фронта от  папы всегда ждали, но получали не часто. Так как я всегда была дома с детьми, получала их я - простой лист бумаги, свернутый в треугольник. Мама читала нам эти письма вслух вечером. Младшая прижимала его к своей груди и говорила: «Папа», иногда засыпала с письмом. Папа воевал на Ленинградском фронте, на своей полуторке он возил грузы по «Дороге жизни». Был ранен, лежал в госпитале, получил медаль «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». После снятия блокады мы получили от него звуковое письмо. Оно начиналось так: «Здравствуйте, мои дорогие! Жена Нина, дети  Тося, Тамара, Петя, Верочка! К вам с приветом ваш папа…» Это звуковое письмо было единственным в поселке, поэтому каждому, кто знал отца, хотелось его послушать.

Помню, как встречали санитарный поезд с раненым солдатом Артемовым из нашего поселка. Встречали его на лошади, ни одной машины не было. Был он одет в военную форму, вся грудь в медалях. Он был тяжело ранен. Не было правого глаза, правой руки и правой ноги. Мы, детвора, бежали за повозкой с чувством гордости, непонятной радости, наверное, от того, что жив. И плакали. Горько плакали!

Дети войны учили сопереживать, помогать друг другу, умели дружить и заботиться. Этот пример нам подавали взрослые. Они тоже объединялись,  делились друг с другом всем: одеждой, продуктами. Умели бескорыстно выручать. Когда мы приходили в дом к своим друзьям, нас всегда там накормят. Так же встречала и наша мама наших друзей. Это помогало нам выжить.

Наши мамы были не по возрасту мудрыми женщинами. Всему верную цену знали. Не отдыхая все дни военных лет, от зари до зари трудились, беря нас, детей, в помощники. Они тоже были командирами, только в тылу и только для нас. У них в ходу была поговорка: «Всяк умирает – добро остается!»

Мама моя, Строчкова Анисия Игнатьевна, любила нам повторять: «Жизнь коротка, а добро долговечно. Делайте, дети, людям только добро». Она отличалась  смирением, стойкостью и скромностью, как и ее подруги.

Все это трудно забыть, слишком долгими были для нас эти годы. Кончилась война. И мы теперь должны и обязаны поклониться тем годам. И теперь я верю, что жизнь от любых ненастий сберегут Добро и Труд.

Из материала краеведческого музея педагогического колледжа, г. Тулун

 

ПОЛИЦАИ БЫЛИ ХУЖЕ ФАШИСТОВ

Эта фотография хранится у нас дома давно. Бабушка Оля часто достаёт её из альбома и рассматривает. На ней она стоит рядом с моей мамой – Людмилой Ивановной Вильчек (Кухтенко). Однажды я спросила бабушку, чем ей так дорога эта, казалось бы, самая обычная на вид фотография. И бабушка в ответ  рассказала мне необыкновенную историю своего военного детства.

 - Когда началась Великая Отечественная война, мне было 10 лет. Мы жили в Белоруссии, а Белоруссия, как известно, была оккупирована одной из первых в годы войны. Я родом с хутора близ города, который назывался Новогрудок. Жили мы, тогда, как все советские люди того времени: учились, работали и ни о какой войне и не помышляли.

1 сентября мы, дети, как обычно, пришли в школу. А там уже немцы – так я их увидела в первый раз. В школу они нас не пустили – велели возвращаться домой. С того момента жизнь круто изменилась.

У меня были старшие брат и сестра – Бронюсь и Юля. Их практически сразу отправили в Германию. Им ещё в какой-то степени повезло – они попали не в концлагерь, а в работники на хозяйстве у богатого немца. Работа была тяжёлой, да и отношение к детям было жестоким. Им удалось бежать. Шли по ночам, днём отлёживались, прятались где-нибудь. Постоянно голодные, решили однажды зайти в деревню – уж очень хотелось есть. Попросились в какой-то дом переночевать, хозяйка показалась им доброй. Она пустила их в дом и пообещала, что принесёт им поесть. Но когда она ушла, в дом прибежала её соседка и сказала ребятам, чтобы быстрее уходили – хозяйка пошла к немцам сообщить о них. Беглецы едва живые добрели до леса, и здесь, на своё счастье, встретили партизан. Партизаны накормили и обогрели детей, а потом помогли вернуться  домой.

Я оставалась в городе, здесь было очень страшно, страшно от неизвестности, что будет завтра. Ведь мы каждый день видели, какие зверства творят фашисты. В нашем городе немцы устроили гетто – лагерь для евреев. Построили несколько бараков, всю территорию обтянули колючей проволокой. Евреев заставили нашить на верхнюю одежду жёлтые звёзды. Днем их гоняли на тяжёлые работы. Нескольким молодым парням удалось бежать – они вырыли подкоп. Бежали они через наш хутор. Некоторое время мы их скрывали, а потом они ушли в лес, попросив у нас немного соли.

Очень зверствовали полицаи. Они были местными жителями, но их издевательства были ужаснее фашистских. Они избивали жителей города и хуторов. Могли зайти во двор и забрать всю скотину. Доносили немцам на людей, которые им почему-то не нравились. Их ненавидели, но ничего поделать было нельзя – они были под защитой немцев.

Немцы оставались в нашем городе практически до конца войны. Но однажды, в одно прекрасное утро, мы вышли на улицу, а оккупантов нет – бежали от наступающей нашей армии. Мы с подружками побежали на дорогу, по которой отступали немцы, и стали собирать красивые яркие фантики от конфет и жестяные баночки из-под напитков - ведь мы таких никогда не видели. Сейчас, с высоты своего возраста, я понимаю, что мы вели себя глупо, но мы были детьми и многого не понимали.

Детство в городе, оккупированном врагом, оставило горький след в моей судьбе. А на фотографию я смотрю потому, что удивляюсь и радуюсь, что нам тогда удалось выжить.

Выслушав историю, которую мне рассказала бабушка, я задумалась: а каково это – жить и каждый день бояться, что завтра может не наступить, что ты никогда больше не увидишь солнца, своих родных, маму и папу? И приводит к этому неумение  людей решать конфликты мирным путём. Нет, надо знать и помнить об ужасах войны! Память об этом поможет сохранить человечество. И когда я вырасту и у меня будет своя семья, я обязательно расскажу своим детям историю, которую поведала мне моя бабушка и покажу им фотографию человека, детские воспоминания которого связаны не с яркими игрушками и праздничными тортами, а с колючей проволокой и жёлтыми звёздами.

                     Ольга Кихтенко, 5 класс средней школы №19

Страница 10 из 35