Вы находитесь здесь:Пронина
Пронина

Пронина

СКОЛЬКО ЖИВУ, БУДУ ПОМНИТЬ

Из воспоминаний Павлины Владимировны Жариковой

В это воскресенье отец с двумя мастеровыми собрался крышу крыть – мы строили новый дом, а пока жили во времянке. Уж больно хорош день был! И мы расположились в саду. Подельник отца задерживался. А потом вдруг появился в переулке, бежит, но не потому, что опаздывал – это ясно было. Страшную весть он принёс – война! Отец так и остался на крыше работать: «Пока не заберут – надо успеть». Но не пришлось нам пожить в нашем новом доме.

Нас собрал комсорг, мальчишки полетели записываться в армию – пятнадцатилетние. Мне было тогда 13 лет.

Из магазинов Брянска, где мы жили, сразу всё исчезло, ввели карточки. Торопились убрать первый урожай картофеля. Ехали в колхоз, копали картошку и сразу ссыпали на военную машину. Там, на поле, в первый раз и увидела врага. Самолёты с крестами пролетели над самыми головами. Бомбили где-то недалеко – отчётливо были слышны разрывы. Прибежал запыхавшийся председатель колхоза, велел срочно грузиться на полуторку, а шофёру говорил: «Вези их, миленький, скорей в город! Только довези их живыми!»

Утром 15 сентября немцы вошли в город, вернее, въехали на машинах по центральной улице, а по переулкам отступали наши, бежали, оставляя раненых и убитых, уговаривая население схоронить их, спрятать. Мальчишки помогали красноармейцам выйти из города незаметно, известными только им лазами и проходами.

Сразу начался грабёж. Забирали всё подчистую из погребов, со дворов. Рёв скотины, крик женщин, плач детей, дикое гоготанье немцев, чужая речь. Отовсюду неслось: «Хальт!», «Хенде хох!», стрельба. Так длилось четыре дня. Одни немцы уходили со двора, приходили другие – громко стучали по полу каблуками, бесцеремонно лезли в чугунки, пробовали и выливали содержимое на пол, если не понравилось, а то просто уносили.

Откуда-то появились полицаи. На четвёртый день они стали сгонять население на площадь. Подгоняемые прикладами людские потоки стекались по улицам и переулкам к площади. Кто не подчинялся – расстреливали на месте. В доме по соседству был убит маломощный старик, с трудом передвигавшийся с палочкой по дому. На другой улице застрелили детей, которых мать оставила дома, спрятав в подполье.

А на площади нам представили бургомистра, объявили о введении комендантского часа, и началась показательная казнь уважаемых в городе людей – инженеров, учителей, врачей. Матери прижимали к себе детей, закрывая им глаза, чтобы они не видели этих ужасных сцен. Но их били за это прикладами. Площадь огласилась женским криком и детским плачем.

После этого ужасного зрелища в людях, даже в детях, появился какой-то немой протест. Голодали, но подачки от немцев в виде кусочка шоколадки, хлеба с салом и других заигрываний не принимали. Даже пятилетние малыши как-то разом повзрослели.

Чувствовалось, что в городе была организация, которая руководила протестными действиями. Мальчишки исчезали из города, собирали по окопам оружие, патроны,  прятали в укромном месте, кому-то сообщали о своих наблюдениях. По своим ходам и лазам выводили из города людей, которым грозила опасность. И у девчонок были задания: они подслушивали разговоры немцев и передавали часто незнакомые немецкие слова нужным людям.

Наш новый дом привлёк внимание немцев. Заявились однажды, расположились по-хозяйски. Мы были вышвырнуты на улицу. А уже снег лежал – зима в тот год рано пришла. Поселились в погребе. Мы все простыли, покрылись фурункулами. А потом семью вообще прогнали со двора. Немцы создавали зону безопасности и выселяли всех из округи. Делали это полицаи. Матерей с детьми загнали в какой-то сарай и закрыли двери снаружи. Всех охватила тревога – от фашистов ничего хорошего не ждали. К тому времени слово «фашист» стало самым страшным ругательством.

Ночью двери сарая тихонько открылись, и чей-то голос с улицы предупредил, что надо уходить. Кто доверился этому голосу – вышел, а некоторые остались. Мы с мамой вышли. Какой-то паренёк впотьмах повёл нас за город, минуя посты и оцепления. Шли молча, боясь шуметь, даже маленькие дети замерли.

Перед самым рассветом оказались в поле. Знали, что недалеко должна быть деревушка. Но деревня встретила одними печными трубами. Боясь партизан, немцы сжигали все населённые пункты вблизи леса.

День прятались в уцелевших подвалах, а ночью направились в родные Горки, нашу деревню, где жили раньше,  через поля, по пояс проваливаясь в снег, полураздетые. Мать сняла с себя нижнюю юбку, разорвала её и намотала нам на  ноги, но это мало спасало.

Как мы выжили после этого перехода, не знаю. Земляки приняли нас, разместили по домам. Зиму пережили благодаря мёрзлой картошке, которую не успели убрать с осени. Мы разгребали снег, ковыряли землю, выбивая из неё клубни, а дома мама колдовала над ними, готовя что-то, чтоб не умереть с голода. Из города приходили вести одна страшней другой: о сожженном сарае с людьми, о казнях, о смерти знакомых от голода.  

Наведывались оккупанты и к нам в деревню, но к ночи убирались – боялись партизан. Но наезды сопровождались карательными действиями: грабили, вешали, расстреливали, насиловали. На виселицы рядом со взрослыми вздёргивали и детей – за связь с партизанами. Эти жуткие картины будут живы в моей памяти до последнего дня моей жизни, раз я не смогла, как ни хотела, забыть их за все прожитые годы.

 Ближе к весне каратели нагрянули на машинах -  стали собирать девушек и парней для отправки в Германию.

Меня спасло то, что я в это время с высокой температурой лежала, полуобмороженная, в бреду. Это напугало немцев, они очень боялись заразных больных и быстро убрались из дому. А заболела я после похода за солью в соседнюю деревню. Морозы в ту зиму стояли крепкие. По возвращении я выбилась из сил и присела отдохнуть. И не заметила, как  свалилась. И замёрзла бы, если бы не старик, который ехал в город хлопотать за сына. Он подобрал меня, растёр снегом, положил в сани, прикрыл соломой и привёз, бесчувственную, к матери. С тех пор болят помороженные руки и ноги, напоминают о моём страшном детстве. Я, наверное, потому так долго живу что не всё рассказала, что пережила. Сколько живу, столько буду говорить, что не должно повториться такое.

        Рассказ записали Светлана Борощенко и Сергей Ковалёв, школа-интернат №25, г. Братск

НЕ МОГУ БЕЗ УЖАСА СЛЫШАТЬ СИРЕНУ

Из воспоминаний Ивана Павловича Грамотнева

Осенью 1941 года к селу Дубовица приближался фронт. Старики, женщины, подростки ушли от немцев в лес. Построили землянки, пригнали скотину, перенесли сюда всё, что было возможно унести с собой. Обосновались и стали ждать лучших времён, надеясь на быстрое завершение войны. Зима 1942 года была очень холодной, но, боясь обнаружить себя, печи-буржуйки топили только ночью. Голод, сырость и холод сделали своё чёрное дело: эпидемия сыпного тифа охватила всё «земляное» население – многие не дожили до весны.

В начале  марта 42-го года во время облавы на партизан в землянку ворвались немцы из карательного отряда. Они произвели обыск, но оружия и партизан не нашли. Взрослые, наслышанные о зверствах фашистов, об их издевательствах над мирным населением, молили Бога только о том, что если им суждено умереть, то только бы без мучений. Один из немцев неплохо говорил по-русски. Он объявил: «Ваше счастье, что на днях получен приказ не уничтожать мирное население. И если вы не партизаны, вам будет сохранена жизнь».И отправили всех под конвоем в деревню Плотки. Там всех рассортировали: налево отвели партизанские семьи для дальнейшей расправы, направо – всех остальных. В сортировке активно участвовали местные полицаи, именно они указывали на семьи партизан. Деревня располагалась в более чем в 50 километрах от Витебска, областного центра.

Город был превращён в концлагерь, здесь содержались искалеченные полуживые люди. Особенно в ужасных условиях содержались военнопленные.

Кормили нас вонючей баландой и хлебом пополам с древесными опилками. Лечения здесь не было никакого. Свирепствовали дизентерия и тиф. Повсюду лежали трупы, воздух был пропитан зловонием. Люди, которых отправляли отсюда, считались счастливчиками. В число «счастливчиков» попали и мы: моя бабушка, которой было 42 года , девятнадцатилетняя тётя Тоня и я, пятилетний мальчишка. Нас загнали в вагоны-телятники и отправили в Германию. После долгих страданий мы попали на станцию Адлерсгоф, это в сотне километров от Берлина. Здесь находился концлагерь.

После дезинфекции всех согнали в огромное бетонное здание, где находились станки, закрыли ворота и оставили на ночь. В эту же ночь загудела сирена и началась бомбёжка. От взрыва бомбы рухнула стена здания. Люди кинулись бежать в разные стороны. Мы с бабушкой бросились в лес, но оказалось, что там бомбят сильнее всего. Бабушка упала, прикрыв меня своим телом, и бесконечно повторяла молитву, прося защиты у Бога. Ужас и страх той ночи я помню до сих пор. Утром, когда рассвело, мы увидели вокруг себя воронки от бомб, многие деревья стояли с обрубленными сучьями. И в этот раз смерть обошла нас, хотя после бомбёжки было много тяжелораненых.

Многое пришлось испытать за эти почти три месяца плена. Взрослые работали на заводах. Их увозили рано утром и только поздно вечером возвращали в лагерь, очень усталых, голодных и злых.

Узниками лагеря кроме советских людей были поляки, немцы, французы, итальянцы, чехи. Взрослых и детей держали в разных зонах и делили по национальной принадлежности. Отношение в зависимости от этого к узникам  было разное, разным было и питание. Мы относились к восточной зоне, к тому же и партизанской, поэтому условия нашего содержания были значительно хуже, чем у узников западной зоны.

Уходя на работу, взрослые уводили детей в специальное здание – детский приют при лагере. Ребят постарше здесь обучали немецкому языку. Книг и тетрадей не было – писали мелом на небольших грифельных досках. За любую провинность секли розгами. Число ударов назначал воспитатель. Нередко бил сам, а иногда заставлял провинившихся избивать друг друга.

В лагере был граммофон. На нём играли немецкие военные марши, под которые нас заставляли маршировать. Но однажды кто-то сломал инструмент. Нас лишили обеда и ужина. Нескольким подозреваемым учинили допрос. Потом всех отвели в карцер и поставили на колени на рассыпанный на полу шлак, лицом к стене. Стоять в таком положении было очень больно, а плакать нам не разрешали. Под вечер, чуть живые от страха и усталости, мы заснули все в саже и слезах, кто лёжа, а кто сидя. Виновного так и не нашли и отдали нас родителям.

Однажды утром по поводу какого-то их праздника нас одели в комбинезоны, посадили в электричку и повезли в Берлин. Там под маршевую музыку колонной во главе с воспитателями, мы прошагали мимо рейхстага. В это время нас снимали на киноплёнку. Потом вернули в лагерь и отобрали выданную одежду. Жизнь пошла по-прежнему.

В конце войны лагерь стали бомбить чуть не круглыми сутками. Из громкоговорителей по-немецки объявляли воздушную тревогу. Надрывно выла сирена. Этот вой повторялся по нескольку раз перед каждой бомбёжкой. Сколько лет прошло с тех пор, но я и сейчас  не могу слышать без страха в душе сирену пароходов и катеров.

Мы вскоре научились по звуку мотора узнавать, чьи самолёты летят. Монотонный вой означал, что это самолёты союзников, и в лагере начиналась паника, потому что они бомбили всё подряд, начиная от Эльбы и до самого Берлина. После их налётов было много убитых. От контузии люди сходили с ума.

Русские самолёты летели обычно низко и никогда не бомбили бомбоубежище, где находились узники. Только однажды случайная бомба упала у выхода, но сразу не взорвалась, и люди, выходя из укрытия, осторожно обходили её. Разорвалась она лишь несколько часов спустя, разрушив половину убежища.

Днём всех узников, в том числе и детей, гоняли на берег Эльбы. Взрослые работали, а мы резвились у воды. Мы были для немцев живым щитом – щадя детей, самолёты не бомбили этот укрепрайон. Так продолжалось до апреля 1945 года. Вскоре охрана и работники комендатуры сбежали, но положение пленных не улучшилось. Постоянные бомбёжки не давали выйти из укрытия, много людей погибло.

Счастливый день всё-таки наступил. Стало очень тихо, и в этой тишине в лагерь вошли советские солдаты. Взрослые и дети, больные и здоровые, со слезами на глазах обнимали друг друга.

Но наши беды на этом не закончились. Солдаты ушли вперёд, на Берлин, а нам приказали двигаться своим ходом к польской границе. Не все смогли туда дойти. По пути разрозненные группы немцев, попавшие в окружение,

нападали на беженцев. Особенно жутко было ночью, - вырезали целыми группами. Взрослые стали просить защиты у командиров нашей армии. Наконец, нас всех посадили в машины и повезли к границе. День победы застал нас в Варшаве.

Когда состав прибыл в Брест-Литовск, началась изнурительная проверка прибывших людей, не имеющих при себе никаких документов. Следственная комиссия выдавала справки, а медицинская определяла возраст. Оказалось, что бабушка постарела на 12 лет, а я и тётя – на три года.

    Работу выполнила Алёна Авдошкина, 10 класс средней школы № 6, г. Братск

 

МЫ НАВСЕГДА РАССТАЛИСЬ С ДЕТСТВОМ

Из воспоминаний Абрама Моисеевича Лифшица

Почти сразу фашисты начали бомбить Смоленск, а так как бомбоубежищ в городе не было, то дежурные просто заталкивали нас в подвалы. Многие люди так и остались там под завалами.

Прямо на наших глазах  разбомбили дом, в котором мы жили. Мы, дети (мне было 9 лет) ещё не осознавали многого, но видели отчаянье родителей. Город бомбили очень часто. Отец вырыл траншею. Оттуда я наблюдал, даже с каким-то мальчишеским интересом, как летят бомбы. Издалека они выглядели, как бутылки, и летели со свистом. Были слухи, что немцы уже близко к Смоленску, но мы не верили до последнего, надеялись, что фашистов к Смоленску не подпустят.

Но продвижение немецкой армии было очень быстрым, и в начале июля немецкие войска уже подошли к Смоленску. Началось ожесточённое сражение за город. Однажды вечером пришёл отец и велел собираться в дорогу, так как поездов для эвакуации людей больше не будет. Это означало, что Смоленск оставляют. До вокзала шли пешком по разбомблённому городу, повсюду развалины, огонь, суета. Сестра (ей было тогда 11 лет) наступила на горячий кирпич и обожгла ногу. У мамы на руках был грудной ребёнок, ещё одного моего брата она держала за руку. Отец бросил узел с вещами и понёс сестру – надо было скорей добраться до вокзала

Отцу еле удалось посадить нас на платформу, люди сидели один на другом. Здесь отец с матерью виделись в последний раз. Он оставался в городе на строительстве оборонительных сооружений (на фронт его не взяли – у него не было одного глаза).

Поезд долго не мог тронуться из-за огромного количества народа. Помню, и во время пути очень часто останавливались, пропуская вперёд поезда с оборудованием эвакуируемых в тыл заводов.

По дороге эшелон бомбили, на платформах появилось много убитых. Никто поначалу не хотел сбрасывать тела погибших родственников. Но лето, жара – пришлось смириться, и во время остановок рыли неглубокие ямы и прощались с родными.

С едой было очень худо: сначала давали одну буханку хлеба на две семьи, потом – на четыре, а потом вообще перестали давать хоть что-нибудь. Когда поезд останавливался в населённых пунктах, мы обменивали вещи на хлеб у местного населения. Пару сапог отдавали за половину буханки хлеба – очень хотелось есть. Если поезд останавливался в степи, собирали ягоды, колоски, несли малышам. Нашему младшему брату было 5 месяцев. У него был туберкулёз костей, в таких условиях он выжить не смог.

До Тамбова доехала лишь треть людей.  Многие болели тифом. Эта болезнь – всегда спутница войн и бедствий. Заболевших куда-то забирали люди с носилками. К нашему несчастью, заболела мама. Мы понимали, что отдать её – значит потерять навсегда. Поэтому спрятали её в яме депо и накрыли тряпками. Сёстры ходили побираться и приносили нам еду. Не знаю, как, но наша мама выздоровела, Наверное, помог страх за нас, осознание того, что мы останемся одни.  Так и держались всю войну. Голодные, холодные, но лишь бы вместе.

Война окружает человека мёртвым, пустым пространством. Нет больше дороги в школу, родного дома, любимых игр. Ничего, кроме вздрагивающей от взрывов земли, свиста, воя, визга смертоносного железа. Опасность теснит со всех сторон твой пятачок земли, ничего нет теперь на свете, кроме тревоги и страха. Но среди этой безнадёжности остаётся  любовь к своим близким. Значит, жизнь ещё продолжается, даже на краю гибели. Мы разучились во время войны играть, шалить, смеяться. Мучил постоянный голод, дистрофия.

Мать устроилась работать в колхоз, но по сути там работали бесплатно, за условные трудодни.

Первое время из еды были только семечки. Помню, нащёлкаем семечки, мать поест и уходит на работу. А мы все чёрные от шелухи. Потом стали давать по 200 граммов хлеба, и то не всегда. Съедим в первые дни весь хлеб, а потом опять голодаем.

Когда стало совсем туго, решили «проесть» мамины бусы из натурального жемчуга, которые достались ей в наследство от бабушки. Бусы я ходил обменивать в Саратов. Путь был не близкий, шёл ночами, боялся, что ограбят. Первую нить обменял на пуд муки. Еле донёс, но был счастлив…

Мука кончилась быстро, часть её мать раздала соседям – ведь там дети тоже пухли с голоду. Так я ходил несколько раз – бусы были длинные.

 Весной нам удалось посадить арбузы, тыквы. Всего этого хватало только до нового года, а потом опять голод, от которого пухнет тело, кружится голова. Иногда в колхозе дохли овцы, их зарывали в землю. Мы по ночам выкапывали, варили это мясо и ели.

Говорят: детей на войне не бывает. Это правда, те, кто попал на войну, расстались с детством навечно. Мать мы почти не видели – она работала сутками. Раньше миниатюрная, всегда выглядевшая модно, она совсем  изменилась. Руки постоянно натруженные, лицо настолько худое, что кожа светилась. Приходя с работы, она валилась с ног. Мы были предоставлены сами себе. Зимой сидели дома, топили печь, собирая вокруг себя всё, что могло гореть, чтобы не замёрзнуть. Весной вместе со взрослыми выходили в поле, пахали, сеяли. Помню, как я вёл по полю огромного быка, а позади шла сестра с плугом. Бык всё время норовил наступить мне на босую ногу. Я кричал от боли, но работу бросить было нельзя, бригадир ещё ругался, что долго копаемся.

Зимой 1943 года мы потеряли отца. Но перед этим он, уже смертельно больной, нашёл нас в эвакуации. Отец выглядел очень старым, худым ( а ведь ему было только 35 лет), радости в его лице не было – лишь тоска и боль. Чувствовал он себя очень плохо, отправился в больницу, там и умер. С мамой они не встретились, когда он приходил, она была на работе, за несколько километров от дома. Узнав о смерти мужа, она отпросилась с работы, но когда мы пришли в больницу, нам сообщили, что его уже похоронили.

Помню ещё,  когда война подходила к концу, к нам в колхоз в Саратовскую область, привезли пленных немцев, которые работали в колхозе, ведь в деревне остались в основном женщины. Я работал с одним из этих пленных. Немец был совсем молодой, языка нашего не знал, но понимать друг друга мы научились быстро. И, странно, но не было между нами вражды и ненависти. Пленный показывал мне фотографию своей семьи, плакал, а ещё делился своим хлебом со мной, еврейским мальчиком – военнопленным давали в день по 900 граммов хлеба.

Когда война кончилась, облегчения, честно сказать, я не почувствовал. Отца не было, мы, дети, все очень болели, у сестры отнялись ноги. Хорошо, что нас нашли родственники из Москвы, которые помогли нам вернуться. Но в Смоленске поселиться мы уже не могли – документы были утеряны, дом разбомблён. Нас отправили в колхоз, в Вяземский район. А там опять  работа, голод и новые испытания судьбы…

      Материал собрала краеведческая группа Шумской средней школы                           Нижнеудинского района

МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО ЭТО И ЕСТЬ ЖИЗНЬ

Из воспоминаний Марии Архиповны Жарковой

Что такое война, мы осознали только тогда, когда через Смоленск потоками пошли беженцы, а немецкие бомбардировщики заставили нас бросить свои дома, прятаться в подвалах или бежать в лес, бросая все свои пожитки. Мы уходили, в чём были. Наш дом был полностью уничтожен при первой же бомбёжке. Но, к счастью, вся семья (мама и мы, пятеро детей, отец был уже на фронте) в это время скрывалась в подвале дома у сестры отца на окраине села. Когда бомбёжка кончилась и мы вернулись в деревню, на месте нашего дома зияла большая чёрная воронка. Мама горько плакала, и мы с ней тоже. А проклятая война подходила всё ближе. Мы даже землянку построить не успели. Приехал военный и сказал, что немцы уже на подходе к Смоленску. Мы уже слышали грохот канонады. Нужно было что-то делать. Собрались вместе со всеми односельчанами и ушли в лес скрываться от немцев. Но и в лесу было неспокойно. Вражеские самолёты постоянно кружили над головой и, казалось, ради забавы сбрасывали бомбы. Был октябрь, ночи были прохладные, но костров не жгли – боялись. Невмоготу стало, когда наступили морозы и немцы с собаками стали прочёсывать лес. От немцев постоянно убегали, а от морозов не убежишь. Я помню, как босиком ходила по промёрзлой октябрьской земле и совсем не чувствовала ног.

А в конце месяца мы услышали объявление. Немцы на ломаном русском языке предлагали жителям, скрывающимся в лесу, вернуться в село. На размышление давали только один день. Того, кто не выйдет, ждёт расстрел.

Взрослые решили, что выхода нет, и вернулись в село.  Нас собрали в уцелевшем коровнике и заперли. Все с ужасом думали: что же будет?

А утром нас разделили на группы и погнали на запад. Шли толпой. Среди нас было много беженцев из Ленинграда, повозки с кое-какой кладью растянулись почти на три километра. После долгого голодного пути оказались в Белоруссии, где пробыли два месяца. А потом,  измученных, снова пешком погнали в Латвию. Меня, самую младшую, пока хватало сил, несли по очереди то мама, то сестры. Вместе с нами, только в повозках, двигались семьи полицаев. Одна из женщин пожалела меня, взяла на свою телегу, укутала в полушубок.. Но лошадь вдруг понеслась, повозка опрокинулась. Мама бросилась вытаскивать меня из-под повозки, но немец стал её отталкивать. Мама громко кричала, просила спасти дочь. Повозку подняли, немец ногой ковырнул снег и вытащил меня – я была очень лёгкой, маленькой.

Привезли нас в лагерь и устроили всем санобработку, раздели всех догола, молодые очень стеснялись. Потом всех начали стричь наголо. У одной девушки были длинные чёрные косы, она не давала их обрезать. Тогда немец намотал их на руку и стал с силой дёргать. Её сильно избили и обрили, как всех. Поселили нас в большом бараке. Там было очень холодно, сыро, но самое главное – нас совсем не кормили. Рядом с нашим бараком находились бараки военнопленных, мы ходили туда с жестяными баночками, в которые заключённые наливали нам суп. Он казался нам вкуснее всего на свете, хотя был сварен из картофельной шелухи.

В лагерь часто приходили латыши, набирали себе работников из пленных. Нашу семью разделили. Мы с мамой оказались в работниках у одного богатого латыша. Я нянчилась с его дочерьми – двух и трёх лет. Мне приходилось и ночью вставать, чтобы доглядывать за ними, и ещё помогать маме убирать в доме. Но я сама была маленькой – мне постоянно хотелось спать, а ещё больше – есть. Как-то раз я нечаянно перевернула люльку с младшей дочерью, прибежала хозяйка, стала кричать и ругаться. Я плакала. Пришёл старый хозяин, принёс зеркало и говорит: «Посмотри, как ты плачешь».  Я рассердилась, ударила его по руке, зеркало упало и разбилось о бетонный пол. Меня стали бить, прибежала мама, попыталась меня отобрать, стали избивать и её. Хозяева отказались от нас, и мы вернулись в лагерь.

А случай, который произошёл с моим братом, я не забуду никогда. Николай и его друг отпросились у одного доброго охранника сходить в город. Тот разрешил, но наказал, чтобы парни вернулись вовремя. Но им негде было узнать время, и они опоздали. Полицай, стоящий на охране, стал плёткой избивать брата. Мама бросилась на защиту, полицай стал зверски избивать и её, выкручивая руки и пиная ногами. Мама потом долго болела. А после войны, когда мы оказались в Латвии, мама встретила этого полицая в городе, подошла к нему и спросила:

 - Помнишь, как ты в лагере бил меня и моего сына?

На что тот ответил: «За всё, что я сделал, я рассчитался сполна, отсидев десять лет в тюрьме. Мне этого хватило».

А мама ему говорит: «Ты только посмотри мне в глаза, в которых ещё не высохли слёзы, и посмотри в глаза моим детям, я тебе тогда всё прощу» Но полицай ничего ей не сказал, низко опустил голову и пошёл прочь.

В лагере Резекне мы пробыли полтора месяца, был уже 43-й год. Немцы чувствовали, что победы им не одержать. Покидая территорию Латвии, они забирали с собой не только награбленное, но и пленных. Нас погрузили на большой корабль, и мы поплыли по Балтийскому морю в Австрию. В пути нас не кормили, но самое страшное началось, когда кончилась питьевая вода. Нам пришлось пить морскую. Пили, а от неё горло перехватывало. Когда мы доехали, я никак не могла напиться простой воды, меня постоянно мучила жажда.

И вот мы снова за колючей проволокой, только в Австрии. Выдали нам робы, дали бирки с номерками. И снова невыносимый голод. Еду добывали где кто мог. Старших отправляли на железную дорогу разбирать повреждённые пути. Какое это было счастье, когда они приносили хоть какие-то продукты из повреждённых вагонов. Очень часто эти продукты были в крови, но голод заставлял забыть о брезгливости. Мы ели всё, что удавалось добыть: разные отходы, рыбьи кости, но есть хотелось всё сильней. Однажды повара-заключённые выносили из кухни на носилках картофельные очистки. Ребятишки бросились к носилкам, они хватали очистки и зажимали их в маленьких кулачках. Полицаи, увидев это, стали хлестать детей плётками по худеньким плечикам. Не разжимая кулачков, дети кинулись врассыпную. Но убежать удалось не всем. Худенькие тельца в полосатом тряпье лежали до тех пор, пока не пришла санитарная команда и не собрала их в какие-то безобразные чёрные мешки, а потом увезла куда-то. В лагере в это время стояла жуткая тишина, не плакали даже маленькие дети, только чёрные от горя и голода лица матерей стали ещё чернее.   

Однажды я не выдержала невыносимого чувства голода и так сильно заплакала, что дедушка, который был с нами в лагере, подозвал меня и, чтобы хоть как-то утешить, включил патефон (не знаю, откуда он там взялся), и кто-то плачущим голосом затянул:

    Мы лягушками сильно объелись,

    И у нас животы разболелись…

Мне стало смешно, и я уснула на руках у дедушки.

Я хорошо помню высокие кирпичные трубы на территории лагеря. Из них постоянно шёл дым. Это потом мне объяснили, что это были крематории, в которых сжигали людей.

Очень тяжело было в лагере, но взрослые, видимо, уже получали какие-то сведения о том, что скоро конец войне, шли разговоры вокруг об этом. Но я не понимала и не представляла , что может быть другая жизнь. Мне казалось, что война – это и есть образ жизни и что она идет повсюду и что все люди так и живут.

А 3 мая 1945 года нас освободили американские войска. Помню и радостные крики и слёзы. Нам предложили ждать наших, чтобы уехать домой. Но мы пошли пешком.

         Записала Татьяна Трифонова, Котикская средняя школа, Тулунский район

НАМ, ТИМУРОВЦАМ, ДОВЕРЯЛИ

Из воспоминаний Зинаиды Ивановны Дурас, Почётного гражданина Чунского района

Я начала учиться в школе в 1941 году в шахтёрском городке Анджеро-Судженске Кемеровской области. С самого начала войны мы, школьники, активно включились в тимуровское движение. Я была командиром тимуровского отряда. Желание у ребят стать тимуровцами было огромное. Даже октябрята не хотели остаться в стороне.

Мы помогали семьям фронтовиков. С начала войны стали приходить похоронки в семьи наших одноклассников и соседей. Многие отцы воевали, а матери работали по две смены. Мы узнавали про такие семьи и старались  им помочь. Нужды было много: ни одежды, ни топлива, ни питания – во всём была острая нехватка. Мы, малыши, шли в отделы соцобеспечения при горисполкоме, в горвоенкоматы, к руководителям предприятий и добивались, чтобы оказывали помощь нуждающимся семьям. Потом сами выписывали талоны на уголь, сами получали его и вывозили на саночках для таких семей. До сих пор удивляюсь, ведь нам здорово доверяли: даже деньги выдавали и талоны на получение одежды для нуждающихся.

Мы и сами шили кисеты, вязали носки и рукавицы, собирали одежду и листочки бумаги, чтобы сделать конверты. Всё это посылали на фронт. Адреса находили просто: брали из писем, которые приходили в семьи с фронта – полевая почта такая-то. В школе соревновались, кто больше соберёт для фронта полезных и нужных вещей.

Собирали бутылки для зажигательной смеси. Знали, что ими взрывают фашистские танки. Ходили по домам и собирали буквально по горсточкам семена для населения, освобождённого от оккупации.

В нашем городе все большие здания были заняты под госпитали. Ребята-тимуровцы считали своим долгом заботиться о раненых. Готовили концерты. Конечно, исполняли свои номера чаще всего под «тра-ля-ля». В репертуаре обязательно были любимые всеми песни того времени: «Катюша», «Синенький скромный платочек», «Огонёк». Вдохновение было необыкновенное. Юных артистов в госпитале встречали радушно, все, кто мог ходить, собирались в большой комнате и, затаив дыхание, слушали нас, горячо аплодировали. Иногда кто-нибудь из раненых брал баян и подыгрывал нам. Нам тогда казалось, что концерт просто замечательный.

Мои бабушка и мама знали о дне , когда мы посещаем госпиталь и готовили корзинку, в которую тщательно укладывали вымытые и нарезанные кусочками овощи – угощение для раненых. Бумаги тогда тоже не было, и если находился чистый листочек, его тоже как подарок несли в госпиталь. Никогда не забуду запаха, который встречал нас в госпиталях – запаха крови и лекарств.

 В квартирах, которые мы посещали, тоже встречали разное. Как-то зашли в одну из квартир и застали картину, страшную даже для того времени: трое маленьких детей сидели на печи, в доме холодно и грязно. Мать этих ребят работала по две смены подряд, даже и в выходные. И вот мы, третьеклассники, решили помочь этой семье. Пока матери малышей не было дома, мы отмыли квартиру, даже побелили её, собрали кто что мог, сварили ужин и накормили детей. А вечером, когда пришла хозяйка, показали концерт. В то время нам в школе бесплатно выдавали по кусочку чёрного хлеба, посыпанного сахаром. И мы договорились целую неделю не брать эти пайки, чтобы  накопить целую булку хлеба и пакетик сахара. Какой .  праздник, какая радость были в этой семье, когда мы принесли эти гостинцы!

      Записала Дарья Рыбкина, 11 класс средней школы №1 пос. Чунский

ВРАГИ УШЛИ, А СМЕРТЬ ОСТАЛАСЬ

В наше детство война сначала вошла прощанием с отцами и старшими братьями, а затем в нашу тихую деревню ворвались фашисты. Захватчиков потом выбили, а смерть осталась. Тысячи мин оставили в земле фашисты. Почти каждый день на улицах слышался материнский плач. Значит опять кто-то из мальчишек подорвался на мине. Хотя нам строго было наказано не бегать в лес, но разве мальчишек удержишь? Да и мы, девчонки, иногда тоже ходили в лес за грибами и ягодами. Однажды наткнулись там на убитого солдата. С криком бросились домой. Прошло столько лет, а я не могу забыть этот ужас.

              Пушнегина Инесса Васильевнв, г. Усть-Илимск 

«ФРОНТУ НУЖНЕЕ»

Мы работали на фабрике. Отправляли нас и на лесосплав. Нужно было багром ловить плывущие брёвна и подтаскивать к берегу. Таня Субботина была самая маленькая. Стучит, стучит багром, а зацепить не может. Бывало, промахнётся и упадёт в воду. Вытащим её, сидим и плачем, наших силёнок-то не хватало. Зимой – по пояс в снегу, летом – мошка, комары.

Всегда хотелось есть. На фабрике хлеба давали по 800 граммов, но он был сырой. Получишь хлеб, сидишь, работаешь, а руки сами так и тянутся крошечку съесть. Помню, однажды зимой сорок второго года в цех пришли работники военкомата. Они сказали, что воинам на фронте нужны тёплые вещи, меховые полушубки. Тогда наша комсомолка Евдокия сняла свой полушубок с плеч и сказала: «Им нужнее, пусть бьют фашистских гадов».   

                      Ефимия Есаулова, Нижнеудинский район 

МЫ РОСЛИ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

 Из воспоминаний Алины Васильевны Кунцевич (Адамович)

Мы жили в небольшой белорусской деревне Богино Витебской области. В деревне радио не было, поэтому, как рассказывала мама, жители нашей деревни узнали о начале войны от людей, проходивших в потоке  мимо по дороге. Это были беженцы, которые потеряли свой кров. Люди были растеряны, многие не могли до конца осознать ужас случившегося. Кто-то роптал и тихо спрашивал: «Где же наша армия?» Я была ещё слишком мала, чтобы понимать происходящее.

Немцы появились неожиданно. Мама рассказывала, что сначала жители  услышали страшный гул, который всё нарастал. Люди высыпали на улицу, а по дороге уже шли немецкие танки. Фашисты вели себя нагло, чувствовали себя  хозяевами. Автоматы всегда держали наготове. Было впечатление, что им просто хочется пострелять, как в тире, была бы мишень, не важно, собака ли это, которая перебежала дорогу, или хозяин дома, который не сразу открыл дверь на их стук. Выстрелы звучали днём и ночью.

Все жили в страхе, ожидая самого худшего. Нашей деревне повезло больше других – её не спалили вместе с людьми, как соседние сёла. У немцев был так называемый «красный список». Это был список деревень, которые планировалось уничтожить вместе с жителями. Трудно сказать, по какому принципу он был составлен, скорее всего – наобум.

Мама вспоминала, что однажды вечером в дом постучали. Никто не спал, ожидая самого худшего. Вышел мамин брат. Немцы заставили его вести их в соседнюю деревню. Семья прождала его до утра, а утром узнали, что ту деревню немцы сожгли дотла. Людей согнали в большую хату и подожгли. Брат мамы сгорел со всеми.

В смертельном страхе мы прожили несколько месяцев. Хуже всего была неизвестность: что с нами будет? Дело шло к осени, погода была необычно дождливая для этого времени года. Однажды всех жителей нашей деревни согнали на окраину и куда-то погнали, как скот. По дороге все попрощались друг с другом, никаких сомнений не было – нас ведут на расстрел. Но прошли сутки, а мы всё шли и шли. Мама рассказывала, что больше всего боялась остановиться возле какой-нибудь ямы. Потому что иногда фашисты останавливали впереди группу людей, подводили их к канаве и расстреливали в упор. Это были те, кто уже выбился из сил и не мог быстро идти. У мамы потом всю жизнь перед глазами стояла эта картина: мёртвые люди медленно падают в ямы.

Дошли до станции. Всех погрузили в вагоны для перевозки скота и отправили в неизвестном направлении. Ехали долго. Только на месте поняли, что мы в Германии.

В Дрездене нас поселили в бараках. Они были очень длинные, не было видно конца и края. А, может быть, это мне так казалось, потому что я была маленькая? Людей из одной деревни старались не селить вместе, но семьи не разлучали. Все бараки были окружены высоким забором с колючей проволокой, по ту сторону стояли солдаты с собаками.

Взрослые с раннего утра  уходили на работу в город и возвращались поздно вечером. Хотя слово «уходили» здесь неуместно, если быть точнее, их угоняли. Папа работал на заводе по изготовлению запчастей для военной техники. Заподозренных в саботаже отправляли в концлагеря. Отец рассказывал, что на заводе за ними присматривали и подгоняли плётками. Надзиратели были постоянно недовольны их работой. Как-то однажды им объявили, что кто больше изготовит деталей, получит на 100 граммов больше хлеба, чем остальные. Но это не привело к более усердной работе.

Даже в тех условиях находились смельчаки, пытавшиеся вырваться на свободу. Из барака убежать было невозможно, но папа рассказывал, что попытки побега с места работы были, и люди эти больше не возвращались. Все надеялись, что им удалось вырваться.

Мама работала поваром в детском саду. Иногда ей удавалось что-нибудь припрятать из еды и принести нам. Больше всего ей было обидно, что в бараке четверо её детей сидят голодными, а ей приходится готовить для чужих и присматривать за ними.

Все, кому было меньше восьми лет, сидели в бараках. К нам никто не приходил, никто нас не беспокоил, как будто забыли про нас. А мы старались лишний раз не напоминать о себе. Все понимали, что лучше не гневить охранников. Бараки не запирались, и во двор выходить было можно, но никто этого не делал. Мы боялись собак, которые злобно лаяли, а еще больше – автоматов.

Видимо, не все немцы были зверями. В бараках были маленькие окошки с решётками, но мы легко просовывали головы в отверстия между прутьями. Мимо ходили немцы. Как ни странно, некоторые из них, проходя мимо бараков, бросали нам хлебушек, печенье, а иногда и кусочек сахара, предел наших мечтаний. Делали они это быстро, поспешно, постоянно оглядываясь – опасались начальства, а может быть, стыдились своей жалости? Особенно мы ждали, когда мимо пойдет немка Зося, не знаю, настоящее это было её имя или нет. Она никогда не проходила с пустыми руками, обязательно совала нам что-нибудь вкусное. С голоду мы не умирали, но кормили нас один раз в день, уже поздно вечером, когда взрослых пригоняли с работы. Мама и папа старались принести свой паёк нам, ведь их кормили на работе.

Жизнь берёт свое, в 1944 году у нас в семье произошло пополнение – здесь, за колючей проволокой родился мой брат - маленький Коля. Для детей барака он стал вроде игрушки, живой куклы, все наперебой ухаживали за ним. Коле дали немецкое гражданство. Потом из-за этого у него было много проблем на родине. Приходилось скрывать, что он родился на немецкой территории.

Но вот пришла четвёртая весна нашей жизни в неволе. Немцы становились всё злее. На работу уже не гоняли и не кормили, о нас будто забыли. Люди делились крохами друг с другом. Угнетала неизвестность, опять все думали о худшем. Но нашей семье опять повезло – Красная Армия наступала стремительно, и немцы не успели уничтожить пленников.

Домой на Родину вывозили всех на машинах. Нам сказали, что если есть желающие остаться, то надо поменять фамилию на польскую и принять гражданство. Ни один человек не остался. Все рвались домой. Днями ехали без остановки, а ночью останавливались на ночлег. Деревни нашей не было – одни головёшки. Но нас встретил  дедушка, он и не надеялся, что мы вернёмся, да ещё с прибавлением. Когда нас угоняли, все были уверены, что больше не свидимся. И всё-таки дед ждал нас, надеясь тайно на лучшее – даже вырыл большую землянку.

Политика нашего государства была такой, что опасно было рассказывать о том, что ты был в плену или в концлагере – многие вырвавшиеся из немецкого плена, попадали в «родные» концлагеря. Родители всегда уклонялись от расспросов и нам велели держать язык за зубами, уничтожили все документы, свидетельствующие о нашем пребывании в Германии, хотя вины нашей в том не было никакой. Только иногда негласно, по-семейному, мы отмечали день нашего освобождения, со слезами вспоминая, как в барак вошли дяденьки в такой родной военной форме.

После войны наша семья ещё пять лет продолжала жить в землянке. Леса не было, дома строить было не из чего. Но на судьбу не роптали, главное – все живы. Постепенно построили маленький домик с одной комнаткой. Вместе с домами первым делом в деревне поставили школу. Так начала налаживаться  жизнь. Училась я с октября по апрель, пока снег лежал. Остальное время пасла овечек. Их свозили на поле со всех окрестных деревень. Платили в конце лета картошкой. Окончила 5 классов. Когда исполнилось 12 лет, стыдно стало работать пастушкой. Помог случай. Три лучших доярки в колхозе одновременно вышли замуж. Председатель Ильин уговорил нескольких девчонок попробовать себя на ферме. Поначалу, конечно, не получалось, но терпение и труд сделали своё дело. Я проработала на ферме в общей сложности 20 лет. Воспитала четверых детей. Сейчас на заслуженном отдыхе.

От автора записи. При отступлении немцы не успели уничтожить архив в Дрездене. В 2003 году Алине Васильевне пришло извещение от Российского Фонда взаимопонимания и примирения о  выплате  компенсаций гражданам России, принуждавшимся национал-социалистическим режимом Германии к рабскому и принудительному труду в годы Великой Отечественной войны.

             Рассказ записал Алексей Шипулин, пос. Железнодорожный

                                                                     Усть-Илимского района

НЕКОМУ БЫЛО СКАЗАТЬ «ПАПА»

Из воспоминаний Михаила Алексеевича Колесникова

Когда началась война, я не достиг ещё школьного возраста, а был самым старшим из детей. У меня было ещё две сестры и братишка, но братишка умер. Жили мы тогда в Анкуле, деревне, насчитывающей не больше десяти дворов.

Отца забирали на фронт трижды , но первые два раза отпускали – у него были проблемы со здоровьем. На третий раз забрали окончательно. И он погиб 9 октября 1943 года в Белоруссии. Мне было в ту пору восемь лет.

Как сейчас помню: почтальон на лошади привёз похоронку. Состояние мамы и деда описать словами невозможно. С прибытием этого бумажного листочка что-то и во мне надорвалось, надломилось. Сколько бессонных ночей, сколько слёз – не сосчитать. То, что не к кому теперь обратиться со словом «папа», оказалось очень болезненно и тяжело. И ведь боль эта так и не утихает с годами. Для нас, мальчишек, вообще отсутствие надёжного мужского плеча ощутимо, и отцовской, пусть даже не ласки, а поддержки, очень не хватало.

Взрослеть пришлось быстро. Мама от зари до зари работала в колхозе. Вечером, по возвращении, нужно было и дома коров подоить, скот накормить, поставить тесто на хлеб, чтобы ранним утречком испечь его. Да и дети требовали внимания и ухода. Я позднее расспрашивал маму: «Сколько же часов ты спала в те годы ?» Она мне ответила: «Четыре часа в сутки».

Конечно, и нам, мальчишкам тоже пришлось поработать. В колхозе выращивали много картофеля, из овощей, правда, только турнепс – для скота. Физическая закалка, конечно, была хорошая. Дедушка всегда был рядом, старался заменить мне отца. Брал с собой на охоту и рыбалку.

Радио у нас не было. Скудную информацию о положении на фронте взрослые получали из редких писем, но она устаревала к моменту получения. Но, к слову сказать, работа почтовой связи в ту пору заслуживает восхищения. По приездам почтальона можно было сверять часы. Я всегда точно знал, когда они подъедут, ждал их в определённом месте, чтобы прокатиться с ними. Они довозили меня до почтового станка, где за пятнадцать минут успевали выпить чаю, переложить почту и запрячь лошадей. Потом возвращали меня на то же место, откуда взяли. Дети есть дети. Нам тоже хотелось  играть. Переделав все, что нам доверяли взрослые, мы вечерами играли в салочки, в «бабки», в «засаду».

Не помню точно, три или четыре класса я тогда закончил, но решил, что нужно больше помогать матери. Учёбу забросил, устроился в колхозе конюхом. Всю первую четверть пропустил. За это время несколько раз приезжали в деревню гонцы из райцентра, настаивали, чтобы я продолжил учёбу. Сейчас, когда образование всё в большей степени становится платным, трудно поверить, что в тяжёлые военные и послевоенные годы обязательное обучение детей в школе оставалось в стране одной из первоочередных задач.

Дедушка сначала молчал. А потом сказал мне: «Собирайся». Так я был снова отправлен на учёбу. И я до сих пор благодарен тем людям, которые приняли такое вот участие в моей судьбе, судьбе простого деревенского мальчишки. Кто они были, я так и не знаю. В те годы многие дети учились дольше, чем обычно. Кому-то нечего было надеть, у кого-то не было обуви. В семьях либо были больные родственники, требующие ухода, либо малыши, которых не оставишь без присмотра. Некоторые из моих одноклассников, выпускников 1955 года, были уже девятнадцатилетними.

После школы я служил в армии более трёх лет. Там я был секретарём комсомольской организации части. Возвратился в Ербогачён, где семь лет работал секретарём райкома комсомола. С 1965 по 1972 год был директором коопзверопромхоза. Тогда он был один на весь район. А затем земляки избрали меня секретарём райкома партии. На пенсию ушёл из районного исполнительного комитета.

               Записали Марина Голубева и Юлия Пономарёва, 8 класс, село Ербогачён Катангского района

КОГДА СОЛЬ СЛАЩЕ САХАРА

Больше всего в войну страдали от того что не было соли. Всё варилось без соли и было невкусно. Однажды в какой-то праздник мать обратилась к соседям. У них до войны был мешок соли. Соль уже давно израсходовали, оставался мешок, пропитанный солью. И вот матери уделили кусочек этого солёного мешка. Обливаясь слезами, вернулась она домой, чтобы порадовать детей праздничной,  посоленной картошкой. И правда, до сих пор помню вкус той праздничной еды, сваренной с кусочком мешковины.

           Валентина Фёдоровна Павлюченко, Чунский район

 

Страница 9 из 37