Вы находитесь здесь:Пронина
Пронина

Пронина

ВРАГИ УШЛИ, А СМЕРТЬ ОСТАЛАСЬ

В наше детство война сначала вошла прощанием с отцами и старшими братьями, а затем в нашу тихую деревню ворвались фашисты. Захватчиков потом выбили, а смерть осталась. Тысячи мин оставили в земле фашисты. Почти каждый день на улицах слышался материнский плач. Значит опять кто-то из мальчишек подорвался на мине. Хотя нам строго было наказано не бегать в лес, но разве мальчишек удержишь? Да и мы, девчонки, иногда тоже ходили в лес за грибами и ягодами. Однажды наткнулись там на убитого солдата. С криком бросились домой. Прошло столько лет, а я не могу забыть этот ужас.

              Пушнегина Инесса Васильевнв, г. Усть-Илимск 

«ФРОНТУ НУЖНЕЕ»

Мы работали на фабрике. Отправляли нас и на лесосплав. Нужно было багром ловить плывущие брёвна и подтаскивать к берегу. Таня Субботина была самая маленькая. Стучит, стучит багром, а зацепить не может. Бывало, промахнётся и упадёт в воду. Вытащим её, сидим и плачем, наших силёнок-то не хватало. Зимой – по пояс в снегу, летом – мошка, комары.

Всегда хотелось есть. На фабрике хлеба давали по 800 граммов, но он был сырой. Получишь хлеб, сидишь, работаешь, а руки сами так и тянутся крошечку съесть. Помню, однажды зимой сорок второго года в цех пришли работники военкомата. Они сказали, что воинам на фронте нужны тёплые вещи, меховые полушубки. Тогда наша комсомолка Евдокия сняла свой полушубок с плеч и сказала: «Им нужнее, пусть бьют фашистских гадов».   

                      Ефимия Есаулова, Нижнеудинский район 

МЫ РОСЛИ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

 Из воспоминаний Алины Васильевны Кунцевич (Адамович)

Мы жили в небольшой белорусской деревне Богино Витебской области. В деревне радио не было, поэтому, как рассказывала мама, жители нашей деревни узнали о начале войны от людей, проходивших в потоке  мимо по дороге. Это были беженцы, которые потеряли свой кров. Люди были растеряны, многие не могли до конца осознать ужас случившегося. Кто-то роптал и тихо спрашивал: «Где же наша армия?» Я была ещё слишком мала, чтобы понимать происходящее.

Немцы появились неожиданно. Мама рассказывала, что сначала жители  услышали страшный гул, который всё нарастал. Люди высыпали на улицу, а по дороге уже шли немецкие танки. Фашисты вели себя нагло, чувствовали себя  хозяевами. Автоматы всегда держали наготове. Было впечатление, что им просто хочется пострелять, как в тире, была бы мишень, не важно, собака ли это, которая перебежала дорогу, или хозяин дома, который не сразу открыл дверь на их стук. Выстрелы звучали днём и ночью.

Все жили в страхе, ожидая самого худшего. Нашей деревне повезло больше других – её не спалили вместе с людьми, как соседние сёла. У немцев был так называемый «красный список». Это был список деревень, которые планировалось уничтожить вместе с жителями. Трудно сказать, по какому принципу он был составлен, скорее всего – наобум.

Мама вспоминала, что однажды вечером в дом постучали. Никто не спал, ожидая самого худшего. Вышел мамин брат. Немцы заставили его вести их в соседнюю деревню. Семья прождала его до утра, а утром узнали, что ту деревню немцы сожгли дотла. Людей согнали в большую хату и подожгли. Брат мамы сгорел со всеми.

В смертельном страхе мы прожили несколько месяцев. Хуже всего была неизвестность: что с нами будет? Дело шло к осени, погода была необычно дождливая для этого времени года. Однажды всех жителей нашей деревни согнали на окраину и куда-то погнали, как скот. По дороге все попрощались друг с другом, никаких сомнений не было – нас ведут на расстрел. Но прошли сутки, а мы всё шли и шли. Мама рассказывала, что больше всего боялась остановиться возле какой-нибудь ямы. Потому что иногда фашисты останавливали впереди группу людей, подводили их к канаве и расстреливали в упор. Это были те, кто уже выбился из сил и не мог быстро идти. У мамы потом всю жизнь перед глазами стояла эта картина: мёртвые люди медленно падают в ямы.

Дошли до станции. Всех погрузили в вагоны для перевозки скота и отправили в неизвестном направлении. Ехали долго. Только на месте поняли, что мы в Германии.

В Дрездене нас поселили в бараках. Они были очень длинные, не было видно конца и края. А, может быть, это мне так казалось, потому что я была маленькая? Людей из одной деревни старались не селить вместе, но семьи не разлучали. Все бараки были окружены высоким забором с колючей проволокой, по ту сторону стояли солдаты с собаками.

Взрослые с раннего утра  уходили на работу в город и возвращались поздно вечером. Хотя слово «уходили» здесь неуместно, если быть точнее, их угоняли. Папа работал на заводе по изготовлению запчастей для военной техники. Заподозренных в саботаже отправляли в концлагеря. Отец рассказывал, что на заводе за ними присматривали и подгоняли плётками. Надзиратели были постоянно недовольны их работой. Как-то однажды им объявили, что кто больше изготовит деталей, получит на 100 граммов больше хлеба, чем остальные. Но это не привело к более усердной работе.

Даже в тех условиях находились смельчаки, пытавшиеся вырваться на свободу. Из барака убежать было невозможно, но папа рассказывал, что попытки побега с места работы были, и люди эти больше не возвращались. Все надеялись, что им удалось вырваться.

Мама работала поваром в детском саду. Иногда ей удавалось что-нибудь припрятать из еды и принести нам. Больше всего ей было обидно, что в бараке четверо её детей сидят голодными, а ей приходится готовить для чужих и присматривать за ними.

Все, кому было меньше восьми лет, сидели в бараках. К нам никто не приходил, никто нас не беспокоил, как будто забыли про нас. А мы старались лишний раз не напоминать о себе. Все понимали, что лучше не гневить охранников. Бараки не запирались, и во двор выходить было можно, но никто этого не делал. Мы боялись собак, которые злобно лаяли, а еще больше – автоматов.

Видимо, не все немцы были зверями. В бараках были маленькие окошки с решётками, но мы легко просовывали головы в отверстия между прутьями. Мимо ходили немцы. Как ни странно, некоторые из них, проходя мимо бараков, бросали нам хлебушек, печенье, а иногда и кусочек сахара, предел наших мечтаний. Делали они это быстро, поспешно, постоянно оглядываясь – опасались начальства, а может быть, стыдились своей жалости? Особенно мы ждали, когда мимо пойдет немка Зося, не знаю, настоящее это было её имя или нет. Она никогда не проходила с пустыми руками, обязательно совала нам что-нибудь вкусное. С голоду мы не умирали, но кормили нас один раз в день, уже поздно вечером, когда взрослых пригоняли с работы. Мама и папа старались принести свой паёк нам, ведь их кормили на работе.

Жизнь берёт свое, в 1944 году у нас в семье произошло пополнение – здесь, за колючей проволокой родился мой брат - маленький Коля. Для детей барака он стал вроде игрушки, живой куклы, все наперебой ухаживали за ним. Коле дали немецкое гражданство. Потом из-за этого у него было много проблем на родине. Приходилось скрывать, что он родился на немецкой территории.

Но вот пришла четвёртая весна нашей жизни в неволе. Немцы становились всё злее. На работу уже не гоняли и не кормили, о нас будто забыли. Люди делились крохами друг с другом. Угнетала неизвестность, опять все думали о худшем. Но нашей семье опять повезло – Красная Армия наступала стремительно, и немцы не успели уничтожить пленников.

Домой на Родину вывозили всех на машинах. Нам сказали, что если есть желающие остаться, то надо поменять фамилию на польскую и принять гражданство. Ни один человек не остался. Все рвались домой. Днями ехали без остановки, а ночью останавливались на ночлег. Деревни нашей не было – одни головёшки. Но нас встретил  дедушка, он и не надеялся, что мы вернёмся, да ещё с прибавлением. Когда нас угоняли, все были уверены, что больше не свидимся. И всё-таки дед ждал нас, надеясь тайно на лучшее – даже вырыл большую землянку.

Политика нашего государства была такой, что опасно было рассказывать о том, что ты был в плену или в концлагере – многие вырвавшиеся из немецкого плена, попадали в «родные» концлагеря. Родители всегда уклонялись от расспросов и нам велели держать язык за зубами, уничтожили все документы, свидетельствующие о нашем пребывании в Германии, хотя вины нашей в том не было никакой. Только иногда негласно, по-семейному, мы отмечали день нашего освобождения, со слезами вспоминая, как в барак вошли дяденьки в такой родной военной форме.

После войны наша семья ещё пять лет продолжала жить в землянке. Леса не было, дома строить было не из чего. Но на судьбу не роптали, главное – все живы. Постепенно построили маленький домик с одной комнаткой. Вместе с домами первым делом в деревне поставили школу. Так начала налаживаться  жизнь. Училась я с октября по апрель, пока снег лежал. Остальное время пасла овечек. Их свозили на поле со всех окрестных деревень. Платили в конце лета картошкой. Окончила 5 классов. Когда исполнилось 12 лет, стыдно стало работать пастушкой. Помог случай. Три лучших доярки в колхозе одновременно вышли замуж. Председатель Ильин уговорил нескольких девчонок попробовать себя на ферме. Поначалу, конечно, не получалось, но терпение и труд сделали своё дело. Я проработала на ферме в общей сложности 20 лет. Воспитала четверых детей. Сейчас на заслуженном отдыхе.

От автора записи. При отступлении немцы не успели уничтожить архив в Дрездене. В 2003 году Алине Васильевне пришло извещение от Российского Фонда взаимопонимания и примирения о  выплате  компенсаций гражданам России, принуждавшимся национал-социалистическим режимом Германии к рабскому и принудительному труду в годы Великой Отечественной войны.

             Рассказ записал Алексей Шипулин, пос. Железнодорожный

                                                                     Усть-Илимского района

НЕКОМУ БЫЛО СКАЗАТЬ «ПАПА»

Из воспоминаний Михаила Алексеевича Колесникова

Когда началась война, я не достиг ещё школьного возраста, а был самым старшим из детей. У меня было ещё две сестры и братишка, но братишка умер. Жили мы тогда в Анкуле, деревне, насчитывающей не больше десяти дворов.

Отца забирали на фронт трижды , но первые два раза отпускали – у него были проблемы со здоровьем. На третий раз забрали окончательно. И он погиб 9 октября 1943 года в Белоруссии. Мне было в ту пору восемь лет.

Как сейчас помню: почтальон на лошади привёз похоронку. Состояние мамы и деда описать словами невозможно. С прибытием этого бумажного листочка что-то и во мне надорвалось, надломилось. Сколько бессонных ночей, сколько слёз – не сосчитать. То, что не к кому теперь обратиться со словом «папа», оказалось очень болезненно и тяжело. И ведь боль эта так и не утихает с годами. Для нас, мальчишек, вообще отсутствие надёжного мужского плеча ощутимо, и отцовской, пусть даже не ласки, а поддержки, очень не хватало.

Взрослеть пришлось быстро. Мама от зари до зари работала в колхозе. Вечером, по возвращении, нужно было и дома коров подоить, скот накормить, поставить тесто на хлеб, чтобы ранним утречком испечь его. Да и дети требовали внимания и ухода. Я позднее расспрашивал маму: «Сколько же часов ты спала в те годы ?» Она мне ответила: «Четыре часа в сутки».

Конечно, и нам, мальчишкам тоже пришлось поработать. В колхозе выращивали много картофеля, из овощей, правда, только турнепс – для скота. Физическая закалка, конечно, была хорошая. Дедушка всегда был рядом, старался заменить мне отца. Брал с собой на охоту и рыбалку.

Радио у нас не было. Скудную информацию о положении на фронте взрослые получали из редких писем, но она устаревала к моменту получения. Но, к слову сказать, работа почтовой связи в ту пору заслуживает восхищения. По приездам почтальона можно было сверять часы. Я всегда точно знал, когда они подъедут, ждал их в определённом месте, чтобы прокатиться с ними. Они довозили меня до почтового станка, где за пятнадцать минут успевали выпить чаю, переложить почту и запрячь лошадей. Потом возвращали меня на то же место, откуда взяли. Дети есть дети. Нам тоже хотелось  играть. Переделав все, что нам доверяли взрослые, мы вечерами играли в салочки, в «бабки», в «засаду».

Не помню точно, три или четыре класса я тогда закончил, но решил, что нужно больше помогать матери. Учёбу забросил, устроился в колхозе конюхом. Всю первую четверть пропустил. За это время несколько раз приезжали в деревню гонцы из райцентра, настаивали, чтобы я продолжил учёбу. Сейчас, когда образование всё в большей степени становится платным, трудно поверить, что в тяжёлые военные и послевоенные годы обязательное обучение детей в школе оставалось в стране одной из первоочередных задач.

Дедушка сначала молчал. А потом сказал мне: «Собирайся». Так я был снова отправлен на учёбу. И я до сих пор благодарен тем людям, которые приняли такое вот участие в моей судьбе, судьбе простого деревенского мальчишки. Кто они были, я так и не знаю. В те годы многие дети учились дольше, чем обычно. Кому-то нечего было надеть, у кого-то не было обуви. В семьях либо были больные родственники, требующие ухода, либо малыши, которых не оставишь без присмотра. Некоторые из моих одноклассников, выпускников 1955 года, были уже девятнадцатилетними.

После школы я служил в армии более трёх лет. Там я был секретарём комсомольской организации части. Возвратился в Ербогачён, где семь лет работал секретарём райкома комсомола. С 1965 по 1972 год был директором коопзверопромхоза. Тогда он был один на весь район. А затем земляки избрали меня секретарём райкома партии. На пенсию ушёл из районного исполнительного комитета.

               Записали Марина Голубева и Юлия Пономарёва, 8 класс, село Ербогачён Катангского района

КОГДА СОЛЬ СЛАЩЕ САХАРА

Больше всего в войну страдали от того что не было соли. Всё варилось без соли и было невкусно. Однажды в какой-то праздник мать обратилась к соседям. У них до войны был мешок соли. Соль уже давно израсходовали, оставался мешок, пропитанный солью. И вот матери уделили кусочек этого солёного мешка. Обливаясь слезами, вернулась она домой, чтобы порадовать детей праздничной,  посоленной картошкой. И правда, до сих пор помню вкус той праздничной еды, сваренной с кусочком мешковины.

           Валентина Фёдоровна Павлюченко, Чунский район

 

ПУШНИНА - ТОЖЕ ОРУЖИЕ                         

В Катангском районе школьники принимали активное участие в охотничьем промысле. Толя Попов в 4 квартале 1943 года пообещал добыть 100 белок, а добыл 200 штук. При беседе он сказал: «Мой папа на фронте бьёт фашистов, а я заменяю его здесь. Стараюсь как можно больше добыть пушнины. Пушнина – тоже оружие. Чем больше я добуду её, тем быстрей мой папа вернётся домой».

                            Газета «Красный Север», 1943 год, №30

ПИСЬМО ОТ МАРШАЛА

Осенью прошлого года сгорела в нашем селе дизельная электростанция. Поскольку живём мы на крайнем севере, на самой матушке Угрюм-реке, где сообщение с большой землёй один раз в неделю, то ни ламп, ни свечей, ни керосина в магазинах не оказалось. Коптящий фитилёк давал слабенький свет – до уроков ли тут? Но мама усовестила меня и, чтобы подбодрить, рассказала, что во время войны в долгие зимние вечера вот при таком фитильке дети вязали для бойцов фронта  перчатки, носки, шили и даже расшивали узорами кисеты. А потом сказала:

 - Хочешь, я познакомлю тебя с Надеждой Алексеевной Инешиной? Когда началась война, ей было пять лет, но она очень ясно помнит, как жил тогда наш посёлок.

И вот я, открыв рот, слушаю  худенькую голубоглазую  женщину, светлую внешне и как будто излучающую свет изнутри.

 - Война… Как сейчас вижу своих маму и папу. Они как-то враз застыли. С их милых, всегда весёлых лиц исчезли беспечные улыбки. Все вокруг как-то посерело, потемнело, померкло, словно наступила долгая неуютная северная ночь. 

Началась мобилизация. Первыми на фронт стала рваться молодёжь, комсомольцы. Первых призванных воинов-защитников провожало всё село от мала до велика. От Ербогачёна до Иркутска можно было добраться только по конной дороге, которая начиналась на другом берегу Нижней Тунгуски. Погрузились в лодки. Рядом плывут кони и собаки, верные друзья провожают своих хозяев. 1200 вёрст бездорожья, болотной хляби и гнуса, но о дорожных тяготах никто не думает – Родина ждёт своих защитников.

Папа ушёл на фронт второй очередью, в январе 1942 года. Вот тут и началось наше холодно-голодное существование. Четверо детей, старшей 6 лет, младшему – 3 месяца. Работы у мамы нет, даже в колхозе. Ведь мы в Ербогачёне (районный центр Катангского района – авт.) новенькие. Только летом 41-го года папа перевёз сюда домик из северного села Наканно, но из-за войны достроить уже не успел, пришлось нашей семье поселиться в недостроенном жилище. Только летом  всем селом потом достраивали. А в эту зиму остались мы без огорода и без живности, и мама без работы. Добрые люди помогали, делились, кто чем мог.

К частью, в 1942 году вышел приказ об устройстве жён военнослужащих на работу. И пайки установили на работающих и детей. Маму устроили охранником в госбанк. Работала она сутками. Мы дома одни. Дров надо натаскать из тайги, воды с реки в вёдрах. Вёдра большие, тяжёлые, а у нас, маленьких, силёнок нет. Но тащим их в гору – берега-то вон какие крутые! Летом ещё ничего, а зимой – темно, страшно: то плачем, то петь начинаем военные песни. Да ещё голодные. Разве можно забыть эти вечера? Коптит фитилёк на рыбьем жире, едкий дым режет глаза. Мама хлебушек делит и следит, чтобы мы ни крошечки не уронили. Хлеб макали в самодельный горький рыбий жир. А мама уже после нас все крошечки соберёт. Кое-как зиму скоротали. 

А весной стали огород разделывать. Земля глинистая, как камень. Мама даст нам по лопате: «Копайте!» Да где там! Как ни хотели маме помочь, как ни пыхтели – не под силу. Сама обработала участочек. Люди дали кто три, кто пять картошек на посев. Мелькнуло коротенькое северное лето , и опять страшные осень-зима с 50-градусным морозом. Не заготовишь дров – погибнешь. Мама одевает нас со старшей сестрой в какие-то лохмотья и…в тайгу – дрова заготавливать. Одежонка и обувь ветхие, руки-ноги мёрзнут. Мама свалит жердину – пилить её надо. Нас двоих поставит с одной стороны пилу тянуть, сама – с другой. Намучаемся, бросим всё и идем валежник собирать, трухлявые пни искать. Навяжет мама вязанки себе и нам. Сама маленькая, 40 килограмм веса, ну мужичок с ноготок, а навалит на себя столько, впору только мужику поднять. И тащимся через замёрзшую речку домой.

Как-то она одна заготовила большой воз дров, взяла повозку, поехала за ними, а их украли. Люди нашли вора, наказали, заставили отдать. Как же спасала эта взаимовыручка, забота о чужом человеке, как о ближнем!

Бывало, соседям-якутам на оленях привезут дрова, а щепки оставят на сене, ох, и искушение же было – подобрать их. Но никто из нас не смел даже щепочку взять.

Дрова приходилось заготавливать и в школу, и в детский сад. А кому? В поселке одни старики, женщины и дети…

Очень яркие воспоминания связаны с охотой и с рыбалкой. Помню, как в один из самых ветреных осенних вечеров (днём-то рыба не идёт) мама с тётей Груней, инвалидом, на шитике выгребает на середину норовистой реки, утаскивая за собой речное крыло невода, а мы, трое малолетних девчонок, тянем, словно бурлаки, второе, береговое крыло. Невод длинный, метров 60, верёвка ручонки режет, но отстать от лодки нельзя – вывернется мотня, уйдёт рыба, а рыбу упустить никак невозможно. Впереди 9 месяцев зимы, да и в фонд обороны надо сдать, солдат кормить. Холод пронизывает до костей. Ноги в чирках мокрые, одежда мокрая, зубы дробь отбивают, руки красные, пальцы не гнутся… Мамы такие же, но сосредоточенные, хмурые, приказывают быстрее тянуть невод. Потом скользкие колючие ерши до крови режут руки, но выпутывать их надо, иначе порвётся кормилец-невод. Заканчиваем в кромешной тьме. На ощупь, с тяжёлыми мыслями переплываем реку. Надрываясь, поднимаемся в гору с уловом и мокрым, до ужаса тяжёлым неводом. Приходит новый день, и всё повторяется. И так до тех пор, пока не встанет река… До изнеможения, до слёз и рвоты.

А по снегу мама берёт ружьё и где белку добудет, где горностая, а то рябчиков домой принесёт. Вот настоящий пир! Шкурки сдавали в фонд обороны. Как-то мама за лосем погналась и заблудилась. Мы ждём дома: темно, холодно, нет и нет мамы. Ужас сковал сердечки, малыши – в рёв! Но Джульбарс, пёс верный, вывел её на дорогу.

В 1943 году мама продала папины гурумы  (меховые сапоги с длинными, как у болотников, голенищами) и купила в колхозе выбракованную корову, тощую, она еле на ногах стояла. Срочно пришлось жерди самим изготовлять, коровник делать, без гвоздей, при помощи взрослых. Мы, дети, смешивали воду со снегом, обмазывали хлев,  настоящая ледянка получилась. Обогрели нашу кормилицу, она окрепла и спасала нас своим молочком.

Но самое неизгладимое воспоминание – письма с фронта. Чем бы ты ни был занят – тревожное, ноющее чувство страха за близких не отступало ни на минуту. Похоронки шли и шли в село. При виде почтальонки сердце обрывалось. Когда приходило очередное извещение о смерти, всё село скорбело вместе с родными – на них страшно было смотреть. С трепетом слушали радио, сводки о боях.

Однажды и мы получили письмо-треугольник. Какое-то странное. Не папиной, не дедушкиной, не дядиной рукой подписанное. Почерк незнакомый, чужой рукой написан адрес. Мама, не распечатывая, запричитала: «Убили! Убили вашего папу! Гады! Фашисты!» Отчаянье, ужас, белый свет померк. Народу набилось в нашу избушку. Кто нас успокаивает, к себе прижимает, кто молча плачет, кто в голос кричит. И никто не решается вскрыть конверт. Но вот пришла женщина из райкома партии, повертела самодельный конверт и решительно его распечатала.

И о, счастье! Это не извещение о смерти! Жив папа! Оказалось, это «Благодарственное письмо» от командования за папину безупречную службу, подписанное самим маршалом Рокоссовским К.К. Оно до сих пор хранится в нашем семейном архиве.

Дождались и мы этого милого сердцу события – Победа! Папа вернулся с фронта, и вскоре у нас появился братик - Сергей. И мы зажили дружно и счастливо, хотя  в первые послевоенные годы  нелегко.

Надежда Алексеевна задумалась А я смотрела на неё и думала: как смогла она сохранить в себе и доброту, и отзывчивость после стольких лишений. Получила высшее учительское образование, работала в приюте и интернате, обогревая теплом своего сердца сирот. И подумала о себе. Живу в тепле, хорошо одета, сыта. А этой маленькой трудности – фитилёк вместо лампочки – испугалась, терпения не хватило. А между тем, МЧС уже привёз на большущем вертолёте новый дизель-генератор.

Низкий Вам поклон, Надежда Алексеевна, за великий нравственный урок.

       Дарья Стадник, 7 класс средней школы пос. Ербогачён,  Катангский район 

ХЛЕБ БЫЛ ДЕЛИКАТЕСОМ

Из воспоминаний Пашковой Валентины Семёновны

Когда началась война, мне шёл восьмой год. Мы, как и остальные ссыльные, жили в бараке на Шадринке. В коридоре висело радио. Все выходили в коридор, чтобы послушать новости с фронта. Если новости были плохие, переживали, плакали, кто-то просто вздыхал – взрослые и дети. Молодые все были в армии, на шахте работали пожилые и подростки. Среди работающих на шахте было много мобилизованных из других республик. Уголь, который здесь добывали, сразу увозили на Урал, на сталеплавильные заводы.

В год начала войны я пошла в первый класс. Одевались, кто во что горазд. Каждое лето мы, школьники, работали в подсобном хозяйстве шахты на прополке поля, это был тяжёлый труд. За работу давали бумажку, в ней указано, сколько мы пропололи. Потом по результатам выдавали талон на покупку какой-нибудь одежды. Хлеб покупали по карточкам – это был листочек бумаги, разделённый на квадратики по календарным датам,  получить можно было только за сегодняшний день. В магазине нужное число вырезали и выдавали хлеб. Хлеб был очень чёрный, как глина. Не было ни крупы, ни вермишели.. Когда хотелось супа, мама клала пайку хлеба в кипяток – получалось что-то вроде супа.

Маме давали на шахте обед, и я по её настоянию приходила к ней поесть.  Мамина шахта была за пять километров от нашего барака, но я ходила ради этого супа. В супе была капуста и несколько кусочков картошки. Когда мама втыкала в горшок с фикусом конфету на палочке, я понимала, что она получила зарплату. В доме не было ни крупы, ни сахара. Вместо сахара иногда давали сахарин – он такой же белый, как сахар-песок, только не такой сладкий. В конце войны в магазине появился шпик – немецкое сало. Но всегда больше всего хотелось хлеба. У меня была троюродная сестра, а её невестка Валя работала в детском садике нянечкой. Я всегда ждала, когда она придёт и принесёт хлебные крошки. И потом подолгу жевала их, хлеб после этого становился сладким.

Осенью мама вместе с другими женщинами ходила собирать колоски на колхозное поле, это от Черемхово километров за пятнадцать. Собирали то, что оставалось после уборки комбайном. Но очень боялись объездчика. Он разъезжал с бичом, мог догнать и отобрать всё, что насобирали, да и отстегать. Когда маме удавалось принести колосков, она их сушила на печке, молотила, проветривала от соломы, толкла в железной ступке – получалась крупа. Из неё варили кашу – это был деликатес.

Скотину тоже нечем было кормить. Лошади, которые возили на шахту воду, падали от голода прямо на дороге. Мужики поднимали их, и если лошадь могла идти, то запрягали заново, а то, бывало, так и пропадала. Это не лошади были, а просто скелеты. Да и люди были все такие же худые.

У нас в классе была девочка Юля. Отец у неё работал на шахте. Однажды у неё опухли от голода и отнялись ноги. Она перестала ходить в школу.

Нас с мамой выручала картошка, мы садили её вместе, вместе вывозили на тележке. До поля было пять километров, но мы как-то справлялись, так и выживали.

            Записала Ольга Дьячук, 9 класс, Свирская средняя школа, Черемховский район

МЫ УЧИЛИСЬ СТРЕЛЯТЬ И МЕТАТЬ ГРАНАТЫ

Из воспоминаний Нины Михайловны Кузнецовой, моей бабушки

Мать я свою не помню, она умерла, когда мне было 3 года. Я жила в деревне Тарасова Казачинско-Ленского района с сёстрами Капитолиной, Дашей и Лидой. Они с малолетства работали, и мне часто приходилось оставаться дома одной. Здесь, в деревне,  я окончила четыре класса. На двенадцатом году жизни мой брат Алексей забрал меня из деревни в город Киренск – это был 1941-й год.

22 июня мы шли с братом по городу и вдруг увидели  толпу, окружившую репродуктор. Люди слушали строгий, серьёзный голос, сообщавший о начале войны с Германией, и лица у них становились встревоженные и испуганные. Потом все кинулись по домам и по дороге сообщали прохожим об этом страшном известии. Этот момент остался у меня в памяти навсегда.

В сентябре я пошла в пятый класс. Здесь сразу начались суровые трудовые будни. Учиться и жить стало очень трудно, но несмотря на это ребята очень старались учиться и хотели помочь слабым, больным и пожилым людям. После учёбы мы навещали стариков, родственники которых погибли на фронте. Мальчики кололи дрова, возили воду, девочки помогали по дому и в огороде.

Через некоторое время стало совсем трудно, наступил голод. В коридоре школы стоял огромный бак с холодной водой. Во время перемены ребята из всех классов сбегались к нему и пили, чтобы не потерять сознание от голода.

Я жила далеко от школы, и пока шла на занятия, старая, потертая, доставшаяся от сестёр одежда вставала на мне колом от мороза. Завидев меня в дверях, одноклассники подбегали ко мне, усаживали к батарее и помогали раздеться. На ногах у меня были великоватые мне мальчишечьи ботинки, я их берегла и надевала только в школу.

Вместо уроков физкультуры нам преподавали военное дело. На этих уроках мы изучали устройство винтовки, азы рукопашного боя, учились метать гранаты и многому ещё, что может пригодиться в бою. Наш класс был очень дружным. Вообще, люди как-то объединялись вокруг одной цели – отразить нападение фашистов любой ценой.

В Киренске сгорела школа, и нас, учеников отправили помогать рабочим.

Это не были профессиональные строители, школу отстраивали женщины, старики и дети. Мы убирали из здания строительный мусор. В кочегарку надо было привезти котёл, но ослабевшая от голода лошадь не могла сдвинуть телегу с места. Мы решили толкать телегу сзади, я поскользнулась и попала под колесо. К счастью, перелома не было, мне просто придавило ногу. Я отлежалась и снова пошла работать на стройку. Отправляли нас работать и в подсобные хозяйства убирать картошку и другие овощи.

И тут заболел мой брат. Мне пришлось ухаживать за ним, много времени проводить у его постели. Из-за пропусков занятий я осталась на второй год в восьмом классе. А Алексей вскоре умер. Я с детства мечтала быть врачом. Брат меня всегда поддерживал и обещал помочь осуществить мою мечту. Теперь, после его смерти, мне приходилось надеяться только на себя. В 1945 году я окончила школу и поступила в медицинское училище. Через два года закончила его и приехала в Алексеевский затон Киренска. Начала работать медсестрой в детских яслях, потом перевелась в больницу. К нам поступали тяжело больные, истощенные люди. Послевоенные годы долго ещё были такими же тяжёлыми, как во время войны.

Здесь, в Алексеевске, через несколько лет я вышла замуж и родила дочь. В 2001 году мы с мужем отметили золотой юбилей совместной жизни. Мой трудовой стаж составил 33 года. Я ветеран труда,  теперь на пенсии. Скучать не приходится. Сначала помогала воспитывать трёх внуков, а сейчас –трёх правнуков.

       Записала Алёна Анисимова, 8 класс, пос. Алексеевск, Киренского района           

МЫ СТАРАЛИСЬ ИЗО ВСЕХ СИЛ

Из воспоминаний Павла Степановича Писарева

Отец сразу ушёл на фронт. Нас у мамы осталось четверо детей. Я, одиннадцатилетний, самый старший, ещё три маленьких сестры. Пришлось мне идти работать. Сначала работал на конном дворе, Содержать лошадей в военное время было очень трудно. Кормов не хватало, лошади погибали. Из-за постоянных тяжелых сельхозработ они были в плачевном состоянии: спины сбиты, сбруй не хватает.  Лошади были незаменимы не только во время посевных и уборочных работ. Зимой я возил навоз в поле, древесную золу, птичий помёт для удобрения полей.

А когда мне исполнилось 14 лет, поехал на лесозаготовки. Зимой заготавливать лес – дело сложное и тяжёлое. Снег в тайге по пояс, мороз сорокаградусный. В бригаде лесозаготовителей работали парни и девушки из тех, кто покрепче  - от 13 до 18 лет.

В первых числах декабря, на конях, гружёные продуктами и вещами, мы заезжали на деляну. Устраивались в бараке, а утром выходили на работу. Бригадир Василий Кузякин распределял обязанности. Две девчонки и двое самых младших ребят – Касьянов Витя и я – пилили лес и обрубали сучки, а парни постарше вывозили лес из деляны на конях. Работали до поздней ночи. Норма была большой и выполнить её было очень трудно, но мы старались изо всех сил.

                   Записала Василиса Серёдкина, 7 класс, школа села Верхний Булай Черемховского района

Страница 8 из 35