Вы находитесь здесь:Пронина
Пронина

Пронина

К 70-летию Победы в ВОВ

 

Заканчивается юбилейный год 70-летия Великой Отечественной войны. За этот год люди вновь вспомнили всю историю военных событий, все, что пришлось пережить и встретить долгожданный День Победы!

Для меня эта война не кончится никогда. Она живет со мной с болью в сердце о потери во время войны отца и братьев, рано ушедшей из жизни мамы, украденного моего детства и неустроенности всей жизни.

Жили мы в деревне Кривая-Лука Киренского района Иркутской области. В одном домике с пристроем две семьи – дедушкина семья 9 человек детей и наша – 9 детей. Жили единолично, имели одиннадцать десятин земли.

Имели пять дойных коров, с десяток овец, несколько свиней, одного коня Карька, кобылу Рыжуху с жеребенком, куры, собаки. Т.к. мужики любили охоту и рыбалку, поэтому в амбаре стояли разные ружья, рыболовные снасти.

Все надворные постройки: хлевы, сеновал, два амбара, баня, весь инвентарь для ведения хозяйства были сделаны своими руками, правда,  в последнее время были куплены железный плуг и борона.

Дедушка, Мигалкин Михаил Николаевич, был коновалом, ездил по районам, а всем хозяйством по дому управляла бабушка, Фекла Димитриевна.

Работы было много, работали все, от мала до велика. Жили не богато, но и не бедствовали, считались середняками. По мере взросления  дети дедушки разъехались  в разные стороны. Осталась одна наша семья. Вести хозяйство становилось все труднее, не хватало рабочих рук.

Нагрянул октябрь 2017 года, но мы продолжали жить по-старинке. А с 1930 началась в стране коллективизация.

Сначала создавали коммуны, потом ТОЗы (товарищеские общества), следом – ДОЗы и остановились на колхозе.

Деревня была зажиточная, хозяйства были крепкие и никто не хотел вступать ни в одно из этих обществ. Нажитое своим горбом не хотели отдавать ничего.

Люди постепенно распродавали свое имущество и покидали деревню. Тогда говорили: «Колхоз – дело добровольное», но кто не хотел в него вступать, судили за саботаж.  И к моменту образования колхоза в деревне старожилов почти никого  не осталось.

У нас же семья была большая и дети маленькие, бежать некуда. И отец первым вступил  в колхоз и добровольно сдал все свое имущество, и мы стали самыми бедными  в деревне.

В 1935 году  в деревню приехали переселенцы из Воронежской области – 18 семей, которые ранее  с землей не имели дело. Они пожелали выбрать своего председателя колхоза Голубых Андрея,  а отца выбрали бригадиром на общем собрании. Но, так как Голубых не знал местного климата, ни земли, где какие, где и когда убирать надо засевать, чем, когда убирать урожай, то взвалили ведение всего хозяйства колхоза на отца. И с 1935 г. по 1943 г. он тянул эту непосильную ношу.

По существу, колхоз начинался с отца и его имущества, и становление колхоза было под руководством отца во время его бригадирства, вплоть пока его не взяли на трудофронт. Техники никакой, а начинать надо было все  с нуля, рабочей силы не хватало, и везде брался сам за работу. Мы его почти не видели дома.

В 1941 году началась Великая Отечественная война. Старший сын Георгий добровольно ушел на фронт в первый же день войны 22 июня, сразу со школьной скамьи – 18 лет.

В августе 1942 года призвали на фронт второго сына, Гавриила, на Восточный фронт, он тоже не успел закончить ФЗО – 17 лет.

А в марте 1943 года мобилизовали и самого отца на трудовой фронт по повестке Киренского райвоенкомата. Эта повестка у нас не вызвала  большого переполоха, ведь не на войну же берут, где стреляют и убивают. Поработает сколько надо и вернется.

Сначала войны весь урожай зерновых сдавали государству до последнего зернышка. Хлеб был нужен  всем любой ценой,  а растить его было некому. Распределять по  трудодням было нечего. Выдавали не на трудодни, а на члена семьи по 1 кг круглого овса, то ячменя, то просо на пятидневку, а то и вообще ничего.

На сборы отцу дали один день. До обеда он был еще на работе, отдавал последние распоряжения. Я в этот день истолкла в ступе последнюю пригоршню проса и сварила жиденькую кашу. Больше в доме есть было нечего.

Пришел отец с работы, мы все шесть человек сели за стол, все ели из общего блюда. Отец съел 1-2 ложки каши, а потом внимательно посмотрел на всех нас. Видно хотел запомнить, какие мы его дети. И я посмотрела на него. У него было полные глаза слез, они крупными каплями прокатились по его впалым щекам. Он смахнул их рукой и бросил ложку на стол как бы в сердцах, но не сильно, вышел из-за стола и сказал: «Мать, собирай…»

Мама засуетилась, стала его собирать, что-то положила, что-то не положила ему в вещмешок, сказала, что вышлет посылкой. Мы тоже выскочили из-за стола, стали одеваться, чтобы проводить отца. Дошли до школы, дальше нас с младшей сестрой не взяли, отправили домой, а старшие пошли провожать до деревни Заборье. До сборного пункта он должен был еще пройти пешком 50-6- км до Киренска. В Киренске в ограде военкомата их еще держали 3-4 дня.  По утрам делали перекличку и снова ждали чего-то. Собрали их туда 100 человек со всего Киренского района, тех, кто уже не подлежал призыву в армию по состоянию здоровья и возрасту.

Ночевали они эти дня прямо  в ограде военкомата  на полу в одежде. А за оградой военкомата толпились близкие, родные, которые и ночевали тут же под забором военкомата со своими узелками, котомками, мешками. Все плакали и кричали, перекликаясь, пытались что-то передать своим родным. А конвоиры твердили одно: «Нельзя! Неположено!».

 Непонятно, почему их сразу взяли под конвой, как арестантов?

Отец за это время побывал  у своей родной сестры, Сусанны Михайловны, которая в то время проживала в г.Киренске с двумя малолетними детьми. Хлеб и все продукты тогда давали по талонам – хлеб 200 г. В последний день ей удалось через вторые руки передать отцу булку хлеба.

Я же в эти дни  приходила на реку Лена за водой и видела, как трактор тянул по середине реки большой тяжелый клин, расчищал дорогу от снега. Вот оказывается, по этой дороге и отправили трудоармейцев санным образом до Усть-Кута далее до Братска.

Нашу деревню они проходили рано утром. Рыбак, дядя Каллистрат увидел отца и они  с ним перекликались.  Отец просился забежать домой, заменить промокшие носки и что-то еще. Ведь шли-то уже по выступившей наледи, а он был в валенках, ватных брюках, стеженке, без рукавиц, худенькой шапчонке, а у него было больное сердце и ревматизмное.

Пока отряд делал этот крюк Кривой Луки – 7 км, отец успел бы и дома побывать, взять то, что нужно и от отряда не отстать, но конвоир не разрешил.

Когда отправили их из Киренска, то с дороги  вернули  домой Тетерина Иннокентия – сына тетки Агафьи. Сколько километров он прошел пешком один с лопнувшей паховой грыжей  - не знаю, но в деревню он пришел с кишками в руках и через три дня умер.

От Братска до Тайшета они добирались на машинах,  а от Тайшета – в теплушках по железной дороге до Иркутска-2, т.е. до места работы они добирались целый месяц. От него получили мы всего два небольших письма-записки карандашом. В первом, он сообщал, что прибыли на место, больше ничего о себе не писал, только все спрашивал, как мы живем. Мы ответили ему на это письмо по тому адресу, который был на его конверте, но оно вернулось обратно.

Когда мама собрала ему посылку с летней одеждой, то на почте ее не приняли, сказали, что посылки туда не принимаются.

Второе письмо он писал, чуя свою кончину. В нем он просил маму как-нибудь пережить, беречь себя, сохранить и вырастить нас, детей,  о себе ничего не писал, видно, нельзя было.

Чуть позже мы получили на обычном тетрадном листе сообщение о том, что «Мигалкин Николай Михайлович, 1898 года рождения умер 3 августа 1943 года».

Мама с этим сообщением обратилась в Киренский райсобес, но ей в пособии отказали. Семьи, погибших на фронте получали пособие, льготы, льготы, а мы ничего, словно не дети были.

Из этого, можно сказать, концлагеря вернулся домой полуживой Луговский Александр Иванович из деревни Лаврушина. Жена навещала его и  в последний раз привезла его домой. Мама  к нему ходила, узнавала про отца, т.к. они жили в одном бараке. Луговский рассказывал тогда, что работали они где-то в районе нового Иркутска, жили  в бараках, спали на нарах, ни воды, ни бани, ни стирки, заедала вошь. Работали на повалке леса. Заготавливали чурки метр-полтора для какого-то строительства и куда-то увозили. Все работы выполняли вручную и повал, и распил, и погруз. И для чего и куда, они не знали. Их работа была связана с заводом им.Сталина в Иркутске-2. На работу и с работы ходили строем. Работа была очень тяжелая по 10-11 часов в сутки, кормили очень плохо, одной баландой из мерзлой картошки, капусты да черемшой.

Была столовая, где только завтракали и уходили на весь день в лес на работу за несколько километров (5-6). У кого было, что взять с собой на обед – брали, а у кого не было – оставались без обеда и возвращались только вечером к ужину. А к этому ужину их иногда ждал сюрприз. Начальник участка Пузанов А.Я. брал  собой фотоаппарат и подкарауливал рабочих в лесу на участке. Как кто только разогнется, сядет отдохнуть или перекурить, он фотографировал, а к ужину уже успевал проявить пленку и вместо второго (ложка каши) предъявлял ее, заявляя: «Вот ты не работал, а значит, второе тебе не положено».

Паек трудоармейцы получали по карточкам по категориям. По первой категории, те, кто непосредственно валил лес, получали паек 700-800 грамм хлеба, по второй – 400, по третьей – еще меньше. Положено были и другие продукты: крупы, масло, рыбу и т.д., но ничего этого трудоармейцы не видели, т.к. карточки и продукты получали сами начальники участков, но до участков они не доходили,  а оседали в своем доме Пузанова. Он был начальником участка «Введенщина».

Рассказал Луговской и такой случай: «Ночью  в бараке случился пожар, стоял страшный крик, рёв, брань. Тех, кто успевал выскакивать в окна, тут же конвоиры-охранники пристреливали, боялись, чтобы рабочие не разбежались. Сколько их тогда погибло – неизвестно.

Трудоармейцы заготавливали дрова для отопления поселка, в то время Сталинского района, где находился авиазавод, чтобы их дети не замерзали  в своих домах.

Приведу один приказ от 2 июня 1943 года:

«В целях обеспечения полной потребности населения топливом в отопительном сезоне 1943-1944 гг приказываю моему помощнику Неустроеву:

а) обеспечить в течение июня месяца перевозку дров со станции Китой на склад завода в  количестве 4000 кубометров.

б,в) На участке «Черные Ключи» до 1 октября заготовить швырковых дров 3000 кубометров и подготовить к зимнему  сезону.

г) Реализовать полностью наряд на 40000 кубометров дров со станции Тайшет.

д) Прекратить немедленно переработку дров на газочурку, завезенных на склад топлива – а также выдачу топлива населению до начала отопительного сезона из других цехов, кроме цеха № 26 (отец работал  в этом цехе № 26).

Предупредить всех мобилизованных, что они несут судебную ответственность за дезорганизацию на дровозаготовках, а также за самовольный уход.

Директор завода № 39 Абрамов».

(Данные взяты из Государственного архива Иркутской области)

Когда я знакомилась с картотекой завода военных лет, то увидела, что очень многие трудоармейцы были судимы по статье 47-Д, как дезертиры. Это были, в основном, пожилые, больные, изможденные люди. Да какие же они дезертиры?  Когда такая тяжелая физическая работа вручную выполнялась в нечеловеческих условиях: сырые бараки, кое-какая бессменная «спецуха», ботинки на деревянной подошве. Ни врача, ни медицинской помощи, а, самое главное, без еды.

Не зря, что многие, поняв, что не выдержат таких условий, требовали отправки их на передовую, обессилев и заболев, отказывались идти на работу, убегали. Согласны были идти под суд, лишь бы спастись от неминуемой смерти. Но их ловили, судили, как дезертиров и заставляли работать там же, но уже под охраной, или увозили их куда-то и больше их никто не видел.

Рабочие умирали с голода и болезней ежедневно  в бараках, на работе, по дороге на работу и с работы, кто оставался в бараке еще жив, то по возвращению отряда с работы, их уже не было. В конце дня грузовая машина собирала трупы армейцев.

Кого хоронили прямо в лесу на месте работы, а кого увозили на кладбище для заключенных в Ново-Ленино, а кого прямо за оградой авиазавода хоронили в общие ямы без гробов. Сбрасывали их, как дрова, пересыпали известью и так, пока не наполняли ее полностью, не зарывали.

Наш отец был доведен голодом до маразма, бредил только едой. Он был высокого роста, среднего телосложения, при такой физической нагрузке ему надо было хорошо питаться. Сам еле ноги волочил, а людей поднимал на работу, уговаривал: «Ведь на фронте люди гибнут… Значит, он верил, что помогает фронту. Работал, не хитрил, силы иссякли. Каким же надо быть палачом, чтобы полуживого человека гнать несколько километров пешком на работу. Отец уже не смог вернуться в барак  с работы. Отряд построился и ушел. Отец не смог идти, упал, так и остался один в лесу. Хватились его только утром на перекличке и сразу же записали в дезертиры. Когда отряд пришел на прежнее место работы, то там его и обнаружили мертвым. Погрузили на грузовую машину, где уже были другие трупы и увезли.

Луговский  с товарищами просил похоронить отца отдельно, но начальство не разрешило. Хотели перевести отцовские деньги, заработанные по нарядам нам, его семье – 750 рублей, тоже не разрешили. Сказали, что сами переведут. Мы долго ждали этих денег, но так и не дождались. А нам тогда не на что было выкупить за копейки соль, спички, мыло, керосин и т.д.

В то время, когда отец заготавливал дрова для работы авиазавода, мы, его дети, четыре девчонки, и мама, замерзали в его собственном углу дома.

Некому было съездить в лес за дровами, некому было подправить нашу вконец развалившуюся избушку. В ней почти никогда не было тепла. Мы падали  в голодные обмороки от истощения, нечего было ни одеть, ни обуть.

В это время кое-кто из администрации авиазавод, пользуясь дармовой силой трудоармейцев и строительными материалами, возводили себе добротные, по тем временам, дома.

Так Пузанов А.Я., начальник участка «Введенщина» построил себе тогда пятистенок с 5-ю комнатами и кухней, отдельной столовой, рабочим кабинетом, усадьба в 15-20 соток.

После войны еще два дома построили на его усадьбе. А в его доме, который он после продал, живут два хозяина по улице Державина № 9, Иркутск-2. А рядом за ним построенный дом, еще более добротный. Это уже дом бухгалтера. Соседи мне рассказали тогда, как Пузанов кутил и жировал на продовольственные талоны трудоармейцев. Он редко был трезвым. Строили им дома тогда два брата Унжаковых Петр и Алексей, Ляпунов, Шевцов, Новопашин, Ермоленко и др. Вот они выжили. (Данные взяты из Государственного архива Иркутской области) 

Вот такой человек был начальником участка. Знал ли об этом директор завода Абрамов?

Не мог не знать, должен был знать. Это не руководитель, если не знает, что  у него твориться на предприятии, тем более, военном объекте.

А если знал, то почему не принял никаких мер?

Вот кого надо было судить тогда, за то, что организовал на своем предприятии концлагерь и творил преступления  в нем!

Абрамов тогда точно знал, где взять дармовую рабсилу и как ее использовать, а больше ничего о них не знал и ни за что не отвечал. Или их сразу забирали без возврата по домам и умышленно  в процессе работы доводили до кончины голодом и трудом непосильным.

Когда объявили об издании книги «Память» к 45-ой годовщине Победы в ВОВ в Иркутской области, мы решили, чтобы и нашего отца занесли в эту книгу. Но для этого требовалась копия похоронного извещения, дата призыва, дата смерти, где похоронен. Таких данных  у нас не было.

Так как призван (мобилизован) он был по повестке Киренского РВК, я обращалась туда дважды. Оба раза ответили, что такой-то в архиве не значится. Тогда обратилась в Заборский сельсовет. Ответа не дождалась. Обратилась в Киренский горисполком к председателю 10.04.1989 г. Ответ: «Такого фронта не было».

В облвоенкомате мне сказали, что он репрессирован и искать его надо  в прокуратуре. Я обратилась к прокурору Ю.Н.Грачеву, который делал запрос УВД и ИЦ, КГБ, МВД г.Москвы, которые ответили, что он там не значится и никаких сведений о нем нет. не знают, где его искать и куда обращаться. 16.03.1989 г.

Тогда обратилась в Министерство обороны СССР дважды 12.05.1989 г. Ответа не было.

Я обращалась во все военные, административные, правоохранительные, советские и партийные органы, в прокуратуру, в Президиум Верховного Совета СССР, даже к съезду народных депутатов – все заняли круговую оборону, круговую поруку – не признавать этот фронт и точка.

Куда бы я ни обратилась, никто об этом фронте ничего не знает, даже не могут сказать, кокой орган осуществлял организацию этого фронта в Иркутской области в марте 1943 года.

Что за дикость! Даже фашисты в концлагерях вели строгий учет своих жертв. А  у нас могут только забрать и уничтожить и нигде никакого учета и никакой ответственности.

В поисках моего отца мне никто не помогал, и только случайно я узнала, когда обратилась вторично  в газету «Восточно-Сибирская правда». Сначала посылала письмо, а второй раз приехала сама в редакцию газеты, и  в разговоре с журналистом А.Семеновым выяснилось, где его надо искать. Он тут же связал меня по телефону с очевидцем тех событий чекистом Михаилом Шороховым, который и сообщил мне, где его надо искать.

В тот же день я поехала на авиазавод в надежде узнать все подробно об отце. Карточку его в картотеке я сразу отыскала, в которой было записано:  «Мигалкин Николай Михайлович., 1898 г.р., д. Кривая–Лука Киренского р-на, Ирк.обл. Партийность – б/п., м.ч.л.малогр., должность: р/рабочий, цех № 26. Зачислен  в штат 6 апреля 1943 г., уволен 3 августа 1943 г. ввиду смерти».

У отца было образование – 4 класса церковно-приходской школы и он старшей дочери в 7 классе помогал решать задачи по алгебре и геометрии.

Я попросила разрешения посмотреть в картотеке других трудоармейцев. Там я нашла и братьев Луговских Федора и Александра Ивановичей из деревни Лаврушина и других судимых по ст. 47-д, как дезертиры и там же умершие. У отца в карточке не было пометки «дезертир», как у других 47-Д. Непонятно, почему строй и охрана у него. Такого не должно быть. Начальник отдела кадров на основании этой карточки выдал мне справку:

 

Справка

14.06.1989 г.

Выдана гр. Мигалкину Николаю Михайловичу в том, что он действительно работал на Иркутском авиационном заводе в должности р/рабочим с 06.04.1943-по 03.08.1943 г.

Уволен  ввиду смерти.

Был мобилизован на авиазавод во время Великой Отечественной Войны.

Нач.отдела кадров   (подпись)

Ответ.исполнитель (подпись)

Печать»

 

Я попросила выдать мне на отца похоронное свидетельство, как требуют для книги, но оказывается, никто не имеет права его выдать. Так как смерть их тогда никто не регистрировал и учета не вел, потому что они были бесхозными. Спросила, где он похоронен, но и на этот вопрос мне никто не мог ответить.

Попросила я его личное дело в архиве, но архива, как такового не оказалось, потому что он находился в подвальном помещении, который затапливало не раз, и горел.  

На все мои вопросы, меня посылали к помощнику директора завода Неустроеву, но он почему-то тогда не работал, и мне пришлось идти к нему домой. Дальше порога он меня не пустил. На мой вопрос: «Где отец работал, на каком участке, почему умер, где похоронен?», он резко меня оборвал: «Да его ли Вы дочь, сколько Вам тогда было лет? (а мне было тогда 10 лет) Что вы ходите, его ищете, вон, сколько людей погибло на фронте, никто не ищет…» и ушел в комнату. Я постояла, постояла и сказала ему громко «фашист» и вышла.

Нашла я тогда и бригадира этих трудоармейцев, проживающего в г.Шелехово, но он отказался что-либо рассказать мне об отце, хотя знал все и мог рассказать. Видно, такое творили, что страх за содеянное оказался сильнее и больше разума человеческого.

В то время, когда один сын насмерть сражался с фашистами на Западном фронте, а второй – на Восточном с Японией, а в это самое время в тылу убивали нашего отца на Иркутском авиационном заводе. Это позорное пятно Иркутский авиазавод старается не вспоминать, забыть, скрыть ото всех, но мы дети, внуки никогда не забудем этот концлагерь, где были замучены наши отцы, а мы, их дети, брошены на произвол судьбы.

Отец растил хлеб, который был нужен тогда стране любой ценой, а его, опытнейшего хлебороба, оторвали от этого архиважного дела и угнали за тысячи верст на дровозаготовки авиазавода и заморили голодом.  

Люди до сих пор находят могилы своих родных, погибших во время ВОВ за рубежом в разных странах. Я же не могу найти могилу своего отца, вот рядом рукой подать, в 30 минутах езды от Ангарска до Иркутска-Сортировочного по сей день. Никто не может мне сказать, где он похоронен. Хотела я тогда посетить музей на заводе, но меня туда не пустили. Я хотела посмотреть, кого же в нем чтут и чествуют? Не таких ли, как Пузанов А.Я. с Неустроевыми и ворами - бухгалтерами.

Что сделал Иркутский авиационный завод за столько лет для этих подневольных трудоармейцев-мучеников. Какую память сотворил для них?

Дочь Мигалкина Н.М., Мигалкина Людмила Николаевна, май 2016 г.

 

Мигалкин Георгий Николаевич

Прошло 70 лет, как окончилась Великая Отечественная война, но ничего не забылось. Говорят, время лечит, но видно не все раны. Душа болит по-прежнему.

Хочу рассказать о моем брате, Мигалкине Георгии Николаевиче, моряке-подводнике, нашем земляке.

В 1967 году учащиеся Мало-Головской восьмилетней школы Качугского района  Иркутской области, организуя у себя комнату Боевой Славы, разыскивали земляков – героев. Они обратились в Главный штаб Военно-Морского флота. Ответил им Герой Советского Союза контр-адмирал в отставке И.А.Колышкин. Тогда он был командиром дивизиона подводных лодок. Вот что он поведал этим школьникам: «Я помню, у нас на подводных лодках Северного флота в годы войны служили сибиряки Иркутской области.

Например, гвардии краснофлотец Мигалкин Георгий Николаевич, который служил на подводной лодке «Щ-402» Северного флота, участник потопления многих вражеских кораблей и транспортных судов. Недаром «Щ-402» была краснознаменной гвардейской. Г.Н.Мигалкин - уроженец Киренского района, деревня Кривая-Лука.

Все боевые походы этих лодок были трудными. Уходили в море далеко и надолго  к берегам врага. Наши подводные лодки иногда заходили в бухты и гавани врага и там топили корабли и транспорт.

После атаки вражеского корабля или конвоя фашистские противолодные корабли долго преследовали лодку. Иногда эти преследования длились более суток, сбрасывались на лодку десятки или даже сотни глубинных бомб. Нужно было уметь уйти от преследования.

Командующий Северным флотом адмирал А.Г.Головко в своих воспоминаниях в книге «Вместе с флотом» писал: «Ни тяжелые препятствия, ни упорное противодействие врага с его сетевыми и минными заграждениями, ни огонь вражеской артиллерии – ничто не останавливает подводников при выполнении боевого приказа. Не щадя жизни – только так следует оценивать поведение подводников Северного флота с первых же дней войны.

Основную ударную силу Северного флота  составляли подводные лодки. Было мало сил, недостаточно техники, но была вера в людей, в их преданность и стойкость». 

Далее пишет он, что нет, пожалуй, более трудной боевой службы, чем служба подводника. Если, например, летчики все же имеют шанс на то, чтобы спастись (или самолет спланирует без мотора, или парашют выручит), то у подводников нет никаких шансов. С глубины более пятидесяти метров нечего надеяться выбраться из затонувшей лодки. У них же на Северном театре даже в Кольском заливе, у себя дома, не было глубины меньше, чем 250-300 метров.

Трудно найти более суровые условия, чем в обширной на тысячи миль морского заполярья, операционной зоне, на просторах, на которых они действовали все это время в штормах, туманах, среди ледяных полей, полярной ночью, при минной опасности, недостатке топлива.  

В зимнюю пору они возвращались, похожие на плавучую ледяную гору. Вся подводная часть корпуса с антенной, рубкой и прочим, неизменно была покрыта наростами льда из обледеневших и, намерзших слоями, морских брызг. В таких условиях воюют все подводники - североморцы зимой. Воюют, действительно, не щадя жизни, ради общего дела – нашей победы. Пожалуй, нигде не сидел так дух коллективной готовности к самопожертвованию ради благополучия всех, как у подводников. 

3 апреля 1942 г. подводная лодка «Щ-402», командир - капитан-лейтенант Столбов, была награждена орденом Красного Знамени.  25 июля 1943 года «Щ-402», командир – капитан 3 ранга А.М.Каутский, стала гвардейской. 3 ноября 1944 г. Краснознаменная бригада подводных лодок, куда входила и «Щ-402», командир – капитан 1 ранга И.А.Колышкин, была награждена орденом Ушакова 1 степени. Их слава навечно принадлежит Северному флоту.

Родина не забыла своего героя: за то, что он не щадил своей жизни ради неё, оценила его … в одиннадцать – 11 рублей. Такое пособие было назначено маме за погибшего сына.

Но они-то знали во имя чего сражались насмерть. И пусть светят их имена потомству  в пример через годы и поколения.

Спасибо всем за светлую память о них.

О мести гибели брата мы не знали ничего. Но вот пришел ответ из архива  ВМФ в конце мая 1995 года, в котором сообщалось: «17 сентября  1944 г. краснознаменная гвардейская подводная лодка «Щ-402» вышла в очередной боевой поход, который, к сожалению, закончился гибелью подводной лодки со всем экипажем. 21 сентября в 06 часов 42 минуты при нахождении ее в надводном положении в 5,5 милях (19,5 км) севернее населенного пункта «Гамвик» на полуострове Нордкин (в Норвегии) она была атакована самолетом и затонула от попадания авиационной торпеды. Так погиб Ваш брат – гвардии краснофлотец Мигалкин Г.Н. координаты гибели подлодки «Щ-402» объявлены местом отдания воинских почестей (Приказ КСФ №435 от 24.11.1994 г.)

Мигалкину Георгию Николаевичу посмертно Приказом Командующего Северным флотом от 15 октября 2003 г. № 811 вручен памятный знак «70 лет Северному флоту» и от 25 октября 2005 г. № 2 вручена  медаль «Столетие подводных сил России», в 2006 он вписан в памятник подводникам г.Черемхово, в музей Победы г.Ангарска, в памятник дер. Кривая – Лука Киренского района. Имеет награды: 2 ордена  «Отечественной войны», орден «Красной звезды» за боевые подвиги – самая популярная награда за мужество и стойкость в боях с фашистскими захватчиками и медаль «За отвагу» за личное мужество и отвагу в боях.

Его сестра Мигалкина Людмила Николаевна. 20.04.2016 г.

В редакцию газеты «Ленские зори» в Киренск пришло письмо от ветерана войны – подводника-североморца Л.Власова, в котором сообщалось: «Много славных боевых дел совершали в годы ВОВ подводники-североморцы. Они наносили неотразимые удары по вражеским морским перевозкам. Десятки транспортов и военных кораблей врага нашли свой бесславный конец в пучине Баренцева моря, пораженные меткими торпедными залпами подводников. Но нелегко доставались эти успехи, мы потеряли своих боевых друзей, чьим вечным памятником стало суровое Северное море.

В списке потерь личного состава Краснознаменной ордена Ушакова бригады подводных лодок северного флота есть имя гвардии краснофлотца Георгия Николаевича Мигалкина, 1922 года рождения, уроженца деревни Кривая-Лука, Киренского района, Иркутской области, откуда он был призван на военно-морскую службу. Служил Мигалкин по подводной лодке «Щ-402» , которая в 15 боевых походах добилась высоких результатов, потопив торпедными залпами девять транспортов, тральщик и подводную лодку противника, за что экипаж ее удостоен гвардейского звания и награжден орденом Красного знамени. Шестнадцатый боевой поход, начатый 17 сентября 1944 г., стал для подлодки последним. Погиб весь ее экипаж. Возможно, что в Киренском район проживают родственники Георгия Николаевича или его товарищи до военных лет, которые до сих пор не знают о его судьбе и о том, что гвардеец до последнего вздоха был верен воинской присяге и своей Родине, защищая ее северные рубежи».

С ВОЙНЫ ПРИШЕЛ, НО НЕ ВЕРНУЛСЯ

Военные годы

...В августе 1942 года Гавриила Мигалкина, крепкого сибирского парня 18 лет, взяли в армию. Гавриил родился в селе Кривая Лука, Киренского района, после 4 классов окончил Макаровскую семилетку, поступил в Киренское ФЗУ, где они прошли курс по ускоренной программе - началась война... В ноябре 1942-го Гавриила отправили в Даурию - он служил там в 644-м полку 210-й стрелковой дивизии 36-й армии на 120 мм минометной батарее.

В 1943 году Гавриилу Николаевичу присвоили звание сержанта, а в августе 1944 года его отправили в Забайкальское стрелковое минометное училище в г. Березовке. Но доучиться не пришлось. В июне 1945 года в связи с обострившейся обстановкой на востоке курсантов Забайкальского стрелкового минометного училища откомандировали в свой Б44-Й полк, которым командовал майор Н.И. Котов. А батареей, в которой служил Мигалкин, - лейтенант А.П. Десятник. 644-й полк первым вступил в бой за город Хайлар, освободив путь для движения вперед всей дивизии. При взятии укрепрайона, вспоминал Гавриил Николаевич, полегло очень много ребят. Со своим полком он прошел до города Чаньчуня.

В сентябре 1945 года Гавриила Мигалкина перевели в 18-й отдельный строительно-восстановительный батальон, а весной 1946 года формирование направили на остров Сахалин, в возвращенный город Корсаков. Они восстанавливали; город до марта 1947 года. Это была трудная работа, но все равно она не шла в сравнение с первыми годами службы: тогда питание было таким скудным и некачественным, что многие умирали. Ящик со снарядами в 32 килограмма солдаты могли поднять только вдвоем, потому что каждый из них примерно столько и весил. На Западный фронт просились не только потому, что хотели воевать, - условия существования были тяжелейшими…

 

Жизнь  в труде

Через четыре с половиной года службы Гавриил Николаевич Мигалкин вернулся домой – почти без зубов, с больным желудком. С детства не приученный  жаловаться и выгадывать дело попроще, он сразу устроился на работу в Ленинское речное пароходство. Окончив с отличием курсы дизелистов-мотористов при заводе транспортного машиностроения, Гавриил Николаевич был назначен механиком теплохода, а в 1956 году - нефтеналивного танкера «Таллин». Уже через год Мигалкин работал механиком-штурманом теплохода, а еще через два года - нефтеналивного танкера «Улан-Удэ» в этой же должности.

Но у Гавриила Николаевича ухудшалось зрение. Если бы не эта его беда... Ведь в школе командного состава флота он получил специальность механика-штурмана, в 1958 и 1960 году - дипломы с правом работать в разных командных должностях на флоте. Но река для него закрылась. В 1963 году Мигалкин ушел на берег - работать старшим механиком дизельной электростанции. В 1966 году его перевели в Киренское ГПТУ № 3 - инспектором, а вскоре -

мастером производственного обучения. С ребятами они собрали действующую модель парохода и заняли с нею первое место на областном смотре-конкурсе: об этом даже иркутское радио сообщило! У Гавриила Мигалкина было удостоверение рационализатора.

До выхода на пенсию в 1980 году Гавриил Николаевич пять лет работал на Красноармейском судоремонтом заводе, в комму­нальной системе города, начав с дежурного машиниста и дойдя до директора котельной.

Все эти годы портрет Гавриила Мигалкина всегда был на Доске по­чета. За трудовую жизнь его часто награждали, он не раз был победи­телем соцсоревнования. Но важнее всего для Гавриила Николаевича было уважение земля­ков и коллег. Работящий и одаренный человек, он мог хоть философию из­учить (а такая необходи­мость появилась во время работы в училище), хоть дом построить. В роте всегда был запевалой, лю­бил людей, и они к нему относи­лись так же... Хоронили его всем заводом, под продолжительный прощальный заводской гудок.

 

Несправедливость

Последние годы жизни Гаври­ил Николаевич боролся не только с тяжелой болезнью, но и с чинов­никами Министерства обороны. Дело в том, что в военном билете Мигалкина на записи об участии в военных действиях не было печати – и запись оказалась недействительной. А он до пожилого возраста и не предполагал, что в его «военнике» что- то не так. Когда-то просто встал на учет по месту жи­тельства, потом его снимали с учета, когда переезжал. В карточке учета ошибочно написали «курсант», даже не задумавшись, что чело­век вернулся в свой полк после училища и не учился уже, а воевал. Даже данные о награ­ждении Мигалкина медалью «За победу над Японией» не внесли!

Будучи сам порядочным и от­ветственным человеком, он и не думал, что кто-то что-то напор­тачит в важных для человека до­кументах. В его военном билете в местах, где ненужно, стоят аж три печати!.. Ветеран хотел для себя не льгот. Его до последнего часа не оставляла мысль о нес­праведливости, он все ждал, что во всем разберутся, был уверен в этом. Не дождался. Будто и не закончилась для него война. Уже после его смерти родные про­должали обращаться во все ин­станции - без толку. Приходили дежурные ответы: не числится, архивы не сохранены…

Людмила Николаевна Мигалкина не может примириться с этим до сих пор: - Как же так нет?! 70 лет прошло, а нет  порядка в данных. Я знаю еще несколько подобных же историй, когда земляки брата так и не добились правды. Гавриил всей своей жизнью доказал - он честный, порядочный. Сейчас ставят мемориалы, издают книги памяти - а все ли там правильно и точно с данными? Военкоматы на местах далеко не всегда вели точный учет и, соответственно, часто передавали наверх неверные данные. Выходит, главное - план по набору призывников выполнить, а дальше? Я столкнулась с этим, и когда искала информацию по отцу и второму моему брату, подводнику, которые тоже воевали - а многие факты удалось подтвердить только благодаря случайности...

...Такие, как Гавриил Мигалкин - выносливый, смекалистый, работящий, несуетливый в движениях и основательный, настоящий сибиряк, столько сделали для страны, вытянули все, не жалуясь. Он заболел, когда пришли 90-е, семья долго искала возможность, чтобы отправить Гавриила Николаевича на обследование. И здесь так нужно было удостоверение участника войны! Время потеряли...

- Напишите в газете благодарность всем, кто его помнит. И просьбу помнить всех простых солдат и тружеников, - попросила Людмила Мигалкина.

                                                                                                                              Наталья Антипина, «Байкальские вести».

 

 

ВЫПУСКНОЙ, ВОЕННЫЙ

Был уже 1945 год, конец войне. У нас наступил день выпускного вечера или, как сейчас говорят, выпускной бал. В полутёмном классе нас поздравляли с окончанием школы, вручали аттестаты зрелости – вот и все торжества. Многие из нас пришли на вечер в чужих платьях и  обуви, и от этого было не по себе. Под гармошку немного потанцевали. Был накрыт стол, главным блюдом на нём была гречневая каша, а ещё местный маслопром угостил нас мороженым. Немного посидели за столом, и тут кто-то подал мысль: «Идёмте в госпиталь!». Захватив с собой гармониста, мы пришли к раненым бойцам. Они, как всегда, ожидали нас с концертом, и мы на ходу стали составлять программу: кто поёт, кто читает, кто пляшет.

После импровизированного концерта нас пригласили в комнату на танцы. Наши кавалеры были в больничных халатах, с перевязками на головах и руках. Но какое приподнятое было настроение: школу окончили, страна победила в страшной войне! Наступал мир, нужно было подымать разрушенное войной хозяйство.

А каша на столах нашего выпускного вечера ещё оставалась. Наша «классная мама» Александра Ивановна объявила: «Девчонки, я кашу убрала в кабинет, приходите утром доедать праздничный ужин!» И в самом деле, утром пришли, трапеза удалась. А главное, попрощались ещё раз с нашим родным домом – школой. Закончилось наше военное детство. Мы вступили в юность, тоже опаленную войной, ведь жизнь ещё долго была трудной.

       Из воспоминаний Ираиды Сергеевны Жолобовой,  Нижнеудинский район

ТЯТЬКА ВЕРНУЛСЯ!

Отец служил на Ленинградском фронте. Когда он вернулся с фронта, первым его увидел старший брат. Мама в это время работала в поле. Он помчался туда: «Мамка, беги быстрей домой, тятька пришёл в красивой фуражке!» Все обнимали отца и не сразу поняли, что отец вернулся с одной рукой, правый рукав странно болтался. Отец развязал рукав, и на стол высыпались грязные кусочки сахара – гостинцы с фронта…

             Надежда Емельяновна Молчанова, c. Тайтурка Усольского района

И ВСЁ-ТАКИ ОНИ ИГРАЛИ

Из воспоминаний Елены Гавриловны Мясоедовой

Я во время войны была учительницей младших классов. Дети были разные, но все ласковые и приветливые. Во время войны всем было тяжело, но особенно детям. Но они не унывали. Каждый учебный день начинался с обсуждения сводки совинформбюро о положении на фронте. Ребята в своих рассказах добавляли от себя факты о победах нашей армии, и никто не хотел сказать, что это неправда. Всем хотелось верить, что это так, особенно в первые годы войны.

Дети были маленькие, но все работали, и я вместе с ними. Закончим занятия  и  -  в колхоз. Их привлекали в основном на прополку и сенокос. Трудно им было. Часто сильно уставали, плакали, но с поля никто не уходил. К тому же в колхозе детей на работе кормили, а кушать хотелось всем. Мой брат Миша с 6 лет ходил с мамой на заимку убирать за скотом. И откуда только у таких маленьких ребят была такая стойкость? Но дети есть дети, и им тоже хотелось играть. И они играли. Зимой катались на лыжах и санках, летом купались. У девочек были сшитые мамами куклы. Они их и на работу отправляли, и на фронт собирали. Мальчишки играли в войну и, конечно, все были героями. У меня был патефон, я принесу его, поставим пластинку и танцуем. Даже концерты ставили.

          Из работы Ивана Калинина, 8 класс средней школы № 2 села Оса

КТО С ЛОПАТОЙ, КТО С ЛОШАДКОЙ

Из воспоминаний Ильи Григорьевича Ступина

Строительство аэродрома в Нижнеилимске для перегонки военных самолётов из Америки на фронт в нашем посёлке все восприняли как важное правительственное задание. Ещё бы: чем больше будет боевых самолётов в нашей родной Красной Армии, тем успешнее она будет гнать ненавистного врага. Но в то время аэродром некому было строить – ведь все мужчины ушли на фронт, остались женщины, старики и подростки, а на их плечи легли ещё и все сельскохозяйственные работы. Но сразу после посевной 1943 года на строительство аэродрома были брошены все. Работа предстояла гигантская. Для будущей посадочной полосы надо было выбрать мягкую землю на два метра глубиной. Делалось это вручную, с помощью кирки и лопаты. Землю вывозили в отвалы на лошадях. Бывали дни, когда на строительстве работало до 250 подвод. Рабочий день длился с 8 утра до половины одиннадцатого вечера, практически от рассвета до заката. И, конечно, сильно уставали. Но мы, подростки, в то время были комсомольцами и, как могли, не поддавались трудностям и лишениям военного времени. Старшеклассники Нижнеилимской школы два раза в неделю вместе с учителями выравнивали взлётную полосу.

Строительством руководил коммунист инженер Я. М. Подышев, цыган по национальности. Боевой, весёлый мужик, он всё время поднимал наш боевой дух. Подойдёт, расскажет какую-нибудь байку – все падают от смеха. И усталости как не бывало. На строительстве было организовано трудовое соперничество, выпускались плакаты о том, кто как работает. Если здорово работаешь, тебя изображали летящим на самолёте, чуть слабее – на поезде или машине, а отстающих рисовали ползущими на черепахе. Разумеется, никому не хотелось ехать на черепахе, все стремились выполнять норму.

Как писал местный поэт:

Мы трудились на площадке,

Световой июньский день,

Кто с лопатой, кто с лошадкой –

Люди ближних деревень.

Как-то во время работы налетел такой вихрь – света белого не видать. Поднял над площадкой всю землю. Лошади испуганно ржали и бились в телегах. Все моментально оказались в пыли и грязи, но никто не покинул работу.

Параллельно с посадочной площадкой строилось и здание аэропорта и все вспомогательные службы. В сентябре 1943 года аэродром с оценкой «отлично» на 40 дней раньше срока был сдан в эксплуатацию. Он долго работал потом и в послевоенное время. На его посадочную полосу приземлялся даже такие самолёты, как ЯК-40.

А тогда мы строили и такие наземные службы, как гостиница для пилотов, столовая, склады, радиостанция. Здесь нужны были специалисты, были привлечены пожилые мужчины, имеющие опыт строительства. Из Илимска завозилось горючее для самолётов. Доставка осуществлялась баржами от Иркутска до пристани Заярск, а оттуда – автомобилями до села Илимск, а зимой уже прямо в Нижнеилимск. Летом транспортировка горючего усложнялась бездорожьем.

Старожилы помнят, как над Илимском с востока на запад летели самолеты, выстроившись, как журавлиный клин. Женщины высоко поднимали руки, желая им счастливого пути и просили спасти от врага их родных. В душе у нас жила гордость, что мы вложили свой труд в победу над врагом. Нам казалось: чем больше самолётов пролетает, тем ближе этот день победы.

Трасса Алсиба, воздушный  мост «Аляска – Сибирь» проходила через глубокий тыл, но вовсе не была безопасной. Летать приходилось на большой высоте в любую погоду. Лётчики работали на неизвестной местности, в туманы, пургу и пятидесятиградусные морозы.

Нелегко приходилось и наземным службам. На линейку, где зимой стояли самолёты, шли с топором. Самолёты обогревались печами, и подготовка к полёту начиналась с рубки дров. Не хватало ангаров, пеленгаторов, радиооборудования, приходилось рисковать. На трассе за время войны произошло 45 авиакатастроф, в которых погибло 115 человек. Героев войны до сих пор возвращают из небытия ребята из поискового отряда «Эдельвейс».

    Записал Пётр Янавичюс, 10 класс, средняя школа №5, г. Железногорск

ИХ НАЗЫВАЛИ ФРИКАМИ

Моя прабабушка Лидия Яковлевна Куксгауз по национальности немка. Долгие годы правда о русских немцах замалчивалась. О них заговорили вслух с началом перестройки. Для многих стал откровением тот факт, что в нашей стране к началу войны насчитывалось около 2 миллионов граждан  немецкой национальности. Немцы веками населяли русскую землю. Они служили в русской армии, на флоте, в научных организациях, строили фабрики и заводы.

Моя прабабушка из тех самых обрусевших немцев, которые верой и правдой служили России, которую считали своей родиной. И ничего во всём этом нет особенного, ведь в нашей стране жили люди 150 национальностей.  Если бы не война… Трудно представить, через какие ужасы и унижения пришлось пройти людям немецкой национальности в военные годы. Я знаю это из рассказов моей прабабушки, которой к началу войны исполнилось лишь 10 лет.

Родилась моя прабабушка в посёлке Обердорф Эрленбарского района, это в 4-5 километрах от станции Камышино, сейчас город Камышин. Сегодня посёлка Обердорф нет на карте, эта небольшая деревушка живёт только в памяти людей, для которых она была малой родиной.

Лида была не единственным ребёнком в этой семье. У неё было 4 брата: Рейнхольд, Богдан, Андрей и самый младший – Яша. Рейнхольд ещё до начала войны был призван на службу в Красную Армию. Оттуда и ушёл на фронт. Сначала связь была регулярной, семья получала от него письма. В одном из последних он писал: «Мы пошли встречать врага». Потом связь прекратилась – старший сын с войны не вернулся, о судьбе его семья так ничего и не знает.

В 1941 году остальную семью (мать и четырёх детей) сослали под Омск, в деревню Цветкова. По ошибке их разделили, Андрей и Богдан попали в деревню Филинга (сейчас Будённовка). Потом семье удалось воссоединиться, мать с Лидой и Яшей приехали в Филингу.  Здесь они прожили несколько лет. Это была жизнь, полная трудностей, но страшнее всех трудностей были  унижения и страдания, связанные с их национальностью.

В их семье привыкли к труду. Лида вставала на рассвете, таскала воду из речки, чтобы накормить свиней. Воду приходилось носить на коромысле. Свиньи то и дело опрокидывали корыто с водой, и путь до речки с тяжелыми вёдрами повторялся снова и снова. Она работала наравне со взрослыми, помогая матери заработать на хлеб.

Сама ещё ребёнок,  она ходила пешком до маленькой соседней деревушки, где подрабатывала нянькой у зажиточных крестьян. Платили ей едой. Молоко, немного хлеба, что-то из одежды, иногда горсть крупы, которая в те годы была дороже золота.

Андрея и Богдана забрали в трудовую армию, которая находилась под Тулуном. Вскоре председатель намекнул матери, что если она не пойдёт в трудовую армию, её посадят в тюрьму. Выбора не оставалось. В дорогу ей дали буханку хлеба. Она разделили её пополам между Лидой и Яшкой и ушла.

12-летняя Лида осталась одна с младшим братом. В деревне их дразнили «фриками» (фрик по-английски – урод, а может быть, по аналогии с фрицами), называли фашистским или немецким отродьем, вместо обращения по имени говорили: «Гитлер капут». Лида была очень трудолюбива, не отказывалась ни от какой работы, ничем не брезговала. Трудилась в поле наравне со взрослыми, так же, как другие, делала всё, чтобы приблизить победу над врагом. Но даже взрослые косо смотрели на девочку немецкой национальности, шептались за спиной, тыкали в неё пальцем.

О деньгах за работу тогда не было речи, в поле им давали кусок хлеба, но Лида его сама не ела – несла Яшке, чтобы он не умер с голода.  А осенью по ночам, чтобы никто не увидел – ведь за это могли посадить- выходила в поле, чтобы собрать мелкие колоски пшеницы, не собранные во время уборки. Из них, размельчив, можно было испечь лепёшки или сварить немного каши – это было праздником! Помогала на колхозной кухне готовить еду, которую отправляли на фронт. Собирала очистки от картошки, проращивала  глазки и высаживала на маленьком участке земли.

Работали они по 16 часов в сутки. Домой возвращалась затемно. Часто вокруг деревни ходили волки. Однажды, когда  она возвращалась домой, из леса вышел волк, за ним ещё несколько. Окружили девочку. Как вспоминала  прабабушка, она не столько испугалась за свою жизнь, сколько с ужасом  думала о том, что если не вернётся, Яшка умрёт от голода. Стояла и плакала, а потом начала молиться, прося, чтобы хищники отступили. И волки вдруг  развернулись и ушли, может быть, их кто-то спугнул.

В таких испытаниях они с Яшкой прожили 4 года.

Потом мама, тревожась за них, сбежала из трудовой армии. Спряталась в поезде, в котором перевозили животных. Ехала очень долго. На одной из станций вышла в туалет и опоздала к отходу поезда. Она везла детям подарки – какую-то одежонку и немного хлеба, но поезд ушёл. Пришлось идти пешком. Шла она очень долго и пришла настолько больная,  что уже не смогла подняться. На Лиду свалилась ещё одна забота. Война кончилась, но легче не стало.

Бабушка, вспоминая о своем детстве, всегда плакала. Не жаловалась, просто сетовала, что не было у неё детства. Она не озлобилась, не стала чёрствой и неприветливой с окружающими её людьми.

Моя бабушка не герой. У неё нет медалей за работу в годы войны, её не показывают по телевизору перед праздником Победы. Но для меня она пример мудрости и человечности. Ведь даже выжить детям в таких условиях военного времени – само по себе подвиг. И о таких людях нужно помнить и говорить! Спасибо им за то, что они выжили и рассказали про ту войну, о которой не пишут в книгах.

           Лидия Сергеева, студентка профессионального техникума, г. Братск 

Я НАЗЫВАЛА БРАТА ПАПОЙ

Из воспоминаний Людмилы Тимофеевны Карасовой

Я родилась в многодетной семье в деревне Половинка, на берегу своенравной реки Киренга, в 60 километрах от районного центра – Киренска.

Жили здесь простые добрые люди, охочие до труда.

Когда началась Великая Отечественная война, мне исполнилось 1 месяц и восемнадцать дней, в семье я была одиннадцатым ребёнком, двенадцатый родился уже после войны. Родители мои были неграмотные, но честные, большой души люди, превыше всего ставившие интересы окружающих сельчан. Жизнь у них была непростая, приходилось много трудиться – дети, как говорится, мал мала меньше, да ещё бабушка слепая, мать моего отца.

Со словом «война» в каждый дом, в каждую семью чёрной птицей ворвалась всеобщая беда. Наш отец, Тимофей Гермагенович Марков, как и многие сельчане, ушёл на фронт.

Начались трагические военные годы. Изнурительный труд, всеобщая нищета, голод и холод. Суп из лебеды, «тошнотики» из картофеля, которую подбирали в поле весной. Моим старшим братьям и сестрам, тогда подросткам, пришлось оставить школу: работали доярками, свинарками, пахали, сеяли, боронили,  вязали снопы, трудились на лесозаготовках.

По рассказам мамы и сестёр, я звала старшего брата папой, а вскоре и его проводили на фронт.

Ох, и досталось моей маме Евдокии Фёдоровне! Вечерами, после работы в колхозе, она при лучине шила, пряла, ткала на домашнем станке, вязала, этому ремеслу обучила и старшеньких. Вся одежда на нас была из самотканого материала. Держали скот, корова спасала от голода.

Моя мама, наделённая крепким физическим здоровьем, умом и смекалкой, старалась помочь в быту и сельчанам – она клала печи, выделывала шкуры, шила шапки, полушубки. Топор, молоток и коса были тоже почитаемые ею орудия труда. Старшие дети помогали ей во всём. По словам семьи, я была рахитом в безнадёжном состоянии, но меня выходили, как говорила мама: «Видно, очень хотела жить» Всё пережили, но не сломились, не очерствели.

И вот долгожданная Победа! Домой стали возвращаться фронтовики с боевыми наградами, конечно, не все. Наш папа вернулся не скоро. Победу он встретил в Берлине, был тяжело ранен, лежал в госпитале. Когда вернулся – радости, криков, слёз был полон дом. А у меня, пятилетней к этому времени девчонки, был страх. Я испугалась и залезла под кровать. Чужой дядька, большой, крупный, в военной форме, на груди позвякивают ордена и медали. На ногах ботинки с толстой подошвой – это я видела из-под кровати. Старшие братья и сёстры окружили его, гладят, трогают награды, а он достал из военного мешка гостинцы: тушёнку, сахар комковой. До сих пор помню вкус и запах этот – всё было особенным, радостным.

     Записал внук Андрей Карасов, 11 класс, средняя школа № 4 , г. Усть-Кут

Я ТАК И НЕ УМЕЮ ЧИТАТЬ И ПИСАТЬ

Из воспоминаний Анны Титовны Костенко

Родилась я в 1934 году в Сталинградской области, в городе Калач.  Мой отец, донской казак, воевал на финской войне и там погиб, я его практически не помню. Мама Гарпина Ивановна Рудова всю жизнь проработала в колхозе.

 Я помню, когда началась война, нас стали эвакуировать. Мама, забрав меня и старшего брата Володю, решила добираться до Украины, где жили её родные - мать, отец и десять братьев. Четыре военных года мы шли и ехали поездами в родные места.  То бомбили наш поезд, то мы оказывались в местах, где уже хозяйничали фашисты, то восстанавливали разбитые немцами железнодорожные пути, хоронили наших русских солдат и приносили их документы в воинскую часть. За эту работу мы получали паёк.

Только в конце 1944 года мы добрались до родины – села Злынка, но в живых уже не было ни бабушки, ни её девяти сыновей. Лишь один из десяти маминых братьев вернулся с фронта, а девять других отдали свои жизни за свободу и счастье  миллионов людей.

Это оставило глубокую рану даже в наших детских сердцах. В селе была разруха, жить было негде, работы нет, и мы поехали в совхоз имени Куйбышева. Нас поселили в общежитии – в одной комнате жили 4 семьи – спали по очереди. Мама решила построить своё жильё. Она научила нас делать лампачи – кирпичи.. Брат сделал каркас из досок, мы мешали глину с навозом и заливали в каркас. Вот из таких лимпачей построили стены, крышу накрыли вербой и обмазали дом изнутри и снаружи – получилась хата-мазанка. Печь топили соломой, полынью. Чтобы прогреть дом, мы с братом целыми днями бегали за соломой. Мама сутками работала в совхозе – прибегала, чтобы поспать 2-4 часа да нас покормить.

Когда война закончилась, у нас с братом на двоих были одни ботинки и телогрейка. Мама отправила брата учиться в школу, она говорила, что мужчине надо учиться. А меня учила печь хлеб, готовить, отбивать коноплю, чтобы из полученных нитей делать дерюжку, шить одежду.

Мне всегда хотелось учиться, я завидовала брату, ведь даже дети-сироты из детского дома, потерявшие на войне родителей, ходили в школу. А мама убеждала меня в том, что девочка – прежде всего хозяйка. Да, я умела делать всё, но мне всегда было стыдно перед сверстниками, что я не умею читать и писать.

        Записала Кристина Азанова, 10 класс, пос. Янгель Нижнеилимского района

Страница 6 из 35