Вы находитесь здесь:Пронина
Пронина

Пронина

Моему дедушке 85 лет. За плечами шестьдесят с лишним лет трудового стажа. На колхозные работы пошел в неполные 10 лет, еще до войны, а его отрочество пришлось на лихие военные годы. Он из поколения 30-х, которое в одночасье потеряло свое детство. Из поколения, которое, не зная полноценной, сытной еды, недосыпая, забыв про родительскую любовь и ласку, согревая натруженные ручонки у ночных костров или собственным дыханием, работало на заводах и фабриках, в шахтах и мастерских, на полях и фермах.

В 1941 году Анастас окончил 4 класса, дальше учиться не пришлось, началась трудовая жизнь. Он вспоминает: «Подростки 12-14 лет пахали землю на двухколесном плуге. Дневная норма была 1 га, для пахарей  сохой, где работали женщины и старики, норма была 50 соток. При выполнении нормы давали 800 граммов хлеба. Осенью жаткой убирали зерно, а женщины вязали снопы, которые позже молотили, сначала вручную, а затем появилась молотилка - 1010. Зимой заготавливали дрова, возили сено, солому, ухаживали за скотом.

В редкие свободные часы убегал на речку, рыбачил. Рыбы было много, особенно в нерест. Ведрами ловил щук, окуней, пескарей. Объедением была рыба, жаренная на конопляном или рыжиковом масле. И вообще, в летние месяцы с едой было чуть лучше. Кроме «бурдука» и курлыча ели ягоды, грибы, собирали сарану, черемшу, крапиву, подорожник…

В хозяйстве держали корову, с которой в год сдавали государству 50 кг мяса, 7 кг масла или 200 л молока.  Помню, как уводили с подворья  скот в Бильчир, чтобы закрыть план по мясозаготовке. Если скотина тянула весом больше, чем нужно было по норме, лишние килограммы записывали на родственников, односельчан по их просьбе. Как могли, помогали друг другу, потому что жили дружно.

Победный май застал меня в местности «Шанаа», где проводили весеннюю обработку скота. Радость была безмерная, все поздравляли друг друга, ждали с фронта скорого возвращения отцов, братьев.

 

В конце 45-го  была еще одна радость - вернулся с фронта отец Карп Николаевич. Стало легче, но работы не убавилось. Я отучился несколько месяцев в ФЗО и начал работать трактористом.

В 1956 году меня как ударника труда и стахановца отправили  в Москву на ВДНХ. От Иркутской области была делегация из 42 колхозников. От района нас было двое: я и Габалов Ефим, тоже тракторист.

Москва нас поразила. Два дня была экскурсия по павильонам ВДНХ, после – Красная площадь, Мавзолей, где лежали Ленин со Сталиным, легендарный Арбат, где совершенно неожиданно за тысячи  километров от родного дома встретился с землячкой Богдановой Марией Ивановной (матерью Богданова Гавриила Николаевича), гостившей у сестры Ивановой Ирины Ивановны.

Последующие  два дня нас знакомили с образцовым подмосковным совхозом «Шадринский». Показывал хозяйство сам Мальцев Терентий Семенович, дважды Герой Социалистического труда , который  разработал безотвальную систему обработки почвы, включавшую плуг собственной конструкции  и систему пятипольного земледелия. Восторженно, онемев от увиденного и услышанного, мы шли следом за Мальцевым по кукурузным, соевым, турнепсовым, пшеничным полям и стерильно чистыми коровникам, телятникам, свинарникам, птицефабрике, конезаводу…. Здесь я впервые увидел гусеничные трактора ДТ – 54, К- 700, трактор по обработке кукурузы, прозванный в народе «кандык», трактора - корчеватели С -100, С- 80 и трактор Т - 25. Через несколько лет эти трактора появились и у нас в колхозе. На ДТ – 54 работал Виктор Литвинцев, на корчевателе С-80 работали Дыленов Володя и я. Корчевали лес и поднимали целинные земли на Елани, Ута Уула, у подножия горы Огсогор, в Табатае, ездили в Онгой.

В 1957 году на Слете передовиков сельского хозяйства в г. Иркутск мне вручили медаль «За освоение целинных земель».

 Начиная с 1961 и все последующие годы до выхода на пенсию, работал конюхом. Очень люблю лошадей. До сих пор держу их в личном подворье…».

Долгое время многомиллионная босоногая армия невольных заложников нашей трудной Победы оставалась за кадром. И лишь в 90-х годах государство вспомнило о детях и подростках военных лет и начало проводить работу в этом направлении.

 В мае 1995 года страна отмечала  50-летие Победы в ВОВ. В этот день моему дедушке и многим другим из этой босоногой армии были вручены медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг».

Несмотря на свои годы, Анастас Карпович бодр, ядрён, живо интересуется общественной жизнью, читает газеты и смотрит новости по телевизору. Я желаю ему, всем ветеранам войны и труженикам тыла счастья и здоровья на долгие годы.

 Внук  Биртанов Анатолий Ильич

 

Миронов Василий Александрович. Матрос - подводник Черноморского флота 1944-1951 гг. Видео воспоминание. 

Воевать и трудиться во имя Родины

Иркутская область в годы войны

 

К началу Великой Отечественной войны г. Иркутск представлял собой крупный промышленный и культурный центр на востоке страны.

 

Война в жизни Нижнеудинска!

 22 июня 1941 года г. Нижнеудинск жил своей обычной жизнью. Был очередной выходной и народ занимался своими личными делами: кто-то, пользуясь теплым летним деньком, уехал на природу, кто-то (а таких было большинство) работали на огороде, в поле.

Командир взвода, младший лейтенант, участник ВОВ с Японией.   

К 70-летию Победы в ВОВ

 

Заканчивается юбилейный год 70-летия Великой Отечественной войны. За этот год люди вновь вспомнили всю историю военных событий, все, что пришлось пережить и встретить долгожданный День Победы!

Для меня эта война не кончится никогда. Она живет со мной с болью в сердце о потери во время войны отца и братьев, рано ушедшей из жизни мамы, украденного моего детства и неустроенности всей жизни.

Жили мы в деревне Кривая-Лука Киренского района Иркутской области. В одном домике с пристроем две семьи – дедушкина семья 9 человек детей и наша – 9 детей. Жили единолично, имели одиннадцать десятин земли.

Имели пять дойных коров, с десяток овец, несколько свиней, одного коня Карька, кобылу Рыжуху с жеребенком, куры, собаки. Т.к. мужики любили охоту и рыбалку, поэтому в амбаре стояли разные ружья, рыболовные снасти.

Все надворные постройки: хлевы, сеновал, два амбара, баня, весь инвентарь для ведения хозяйства были сделаны своими руками, правда,  в последнее время были куплены железный плуг и борона.

Дедушка, Мигалкин Михаил Николаевич, был коновалом, ездил по районам, а всем хозяйством по дому управляла бабушка, Фекла Димитриевна.

Работы было много, работали все, от мала до велика. Жили не богато, но и не бедствовали, считались середняками. По мере взросления  дети дедушки разъехались  в разные стороны. Осталась одна наша семья. Вести хозяйство становилось все труднее, не хватало рабочих рук.

Нагрянул октябрь 2017 года, но мы продолжали жить по-старинке. А с 1930 началась в стране коллективизация.

Сначала создавали коммуны, потом ТОЗы (товарищеские общества), следом – ДОЗы и остановились на колхозе.

Деревня была зажиточная, хозяйства были крепкие и никто не хотел вступать ни в одно из этих обществ. Нажитое своим горбом не хотели отдавать ничего.

Люди постепенно распродавали свое имущество и покидали деревню. Тогда говорили: «Колхоз – дело добровольное», но кто не хотел в него вступать, судили за саботаж.  И к моменту образования колхоза в деревне старожилов почти никого  не осталось.

У нас же семья была большая и дети маленькие, бежать некуда. И отец первым вступил  в колхоз и добровольно сдал все свое имущество, и мы стали самыми бедными  в деревне.

В 1935 году  в деревню приехали переселенцы из Воронежской области – 18 семей, которые ранее  с землей не имели дело. Они пожелали выбрать своего председателя колхоза Голубых Андрея,  а отца выбрали бригадиром на общем собрании. Но, так как Голубых не знал местного климата, ни земли, где какие, где и когда убирать надо засевать, чем, когда убирать урожай, то взвалили ведение всего хозяйства колхоза на отца. И с 1935 г. по 1943 г. он тянул эту непосильную ношу.

По существу, колхоз начинался с отца и его имущества, и становление колхоза было под руководством отца во время его бригадирства, вплоть пока его не взяли на трудофронт. Техники никакой, а начинать надо было все  с нуля, рабочей силы не хватало, и везде брался сам за работу. Мы его почти не видели дома.

В 1941 году началась Великая Отечественная война. Старший сын Георгий добровольно ушел на фронт в первый же день войны 22 июня, сразу со школьной скамьи – 18 лет.

В августе 1942 года призвали на фронт второго сына, Гавриила, на Восточный фронт, он тоже не успел закончить ФЗО – 17 лет.

А в марте 1943 года мобилизовали и самого отца на трудовой фронт по повестке Киренского райвоенкомата. Эта повестка у нас не вызвала  большого переполоха, ведь не на войну же берут, где стреляют и убивают. Поработает сколько надо и вернется.

Сначала войны весь урожай зерновых сдавали государству до последнего зернышка. Хлеб был нужен  всем любой ценой,  а растить его было некому. Распределять по  трудодням было нечего. Выдавали не на трудодни, а на члена семьи по 1 кг круглого овса, то ячменя, то просо на пятидневку, а то и вообще ничего.

На сборы отцу дали один день. До обеда он был еще на работе, отдавал последние распоряжения. Я в этот день истолкла в ступе последнюю пригоршню проса и сварила жиденькую кашу. Больше в доме есть было нечего.

Пришел отец с работы, мы все шесть человек сели за стол, все ели из общего блюда. Отец съел 1-2 ложки каши, а потом внимательно посмотрел на всех нас. Видно хотел запомнить, какие мы его дети. И я посмотрела на него. У него было полные глаза слез, они крупными каплями прокатились по его впалым щекам. Он смахнул их рукой и бросил ложку на стол как бы в сердцах, но не сильно, вышел из-за стола и сказал: «Мать, собирай…»

Мама засуетилась, стала его собирать, что-то положила, что-то не положила ему в вещмешок, сказала, что вышлет посылкой. Мы тоже выскочили из-за стола, стали одеваться, чтобы проводить отца. Дошли до школы, дальше нас с младшей сестрой не взяли, отправили домой, а старшие пошли провожать до деревни Заборье. До сборного пункта он должен был еще пройти пешком 50-6- км до Киренска. В Киренске в ограде военкомата их еще держали 3-4 дня.  По утрам делали перекличку и снова ждали чего-то. Собрали их туда 100 человек со всего Киренского района, тех, кто уже не подлежал призыву в армию по состоянию здоровья и возрасту.

Ночевали они эти дня прямо  в ограде военкомата  на полу в одежде. А за оградой военкомата толпились близкие, родные, которые и ночевали тут же под забором военкомата со своими узелками, котомками, мешками. Все плакали и кричали, перекликаясь, пытались что-то передать своим родным. А конвоиры твердили одно: «Нельзя! Неположено!».

 Непонятно, почему их сразу взяли под конвой, как арестантов?

Отец за это время побывал  у своей родной сестры, Сусанны Михайловны, которая в то время проживала в г.Киренске с двумя малолетними детьми. Хлеб и все продукты тогда давали по талонам – хлеб 200 г. В последний день ей удалось через вторые руки передать отцу булку хлеба.

Я же в эти дни  приходила на реку Лена за водой и видела, как трактор тянул по середине реки большой тяжелый клин, расчищал дорогу от снега. Вот оказывается, по этой дороге и отправили трудоармейцев санным образом до Усть-Кута далее до Братска.

Нашу деревню они проходили рано утром. Рыбак, дядя Каллистрат увидел отца и они  с ним перекликались.  Отец просился забежать домой, заменить промокшие носки и что-то еще. Ведь шли-то уже по выступившей наледи, а он был в валенках, ватных брюках, стеженке, без рукавиц, худенькой шапчонке, а у него было больное сердце и ревматизмное.

Пока отряд делал этот крюк Кривой Луки – 7 км, отец успел бы и дома побывать, взять то, что нужно и от отряда не отстать, но конвоир не разрешил.

Когда отправили их из Киренска, то с дороги  вернули  домой Тетерина Иннокентия – сына тетки Агафьи. Сколько километров он прошел пешком один с лопнувшей паховой грыжей  - не знаю, но в деревню он пришел с кишками в руках и через три дня умер.

От Братска до Тайшета они добирались на машинах,  а от Тайшета – в теплушках по железной дороге до Иркутска-2, т.е. до места работы они добирались целый месяц. От него получили мы всего два небольших письма-записки карандашом. В первом, он сообщал, что прибыли на место, больше ничего о себе не писал, только все спрашивал, как мы живем. Мы ответили ему на это письмо по тому адресу, который был на его конверте, но оно вернулось обратно.

Когда мама собрала ему посылку с летней одеждой, то на почте ее не приняли, сказали, что посылки туда не принимаются.

Второе письмо он писал, чуя свою кончину. В нем он просил маму как-нибудь пережить, беречь себя, сохранить и вырастить нас, детей,  о себе ничего не писал, видно, нельзя было.

Чуть позже мы получили на обычном тетрадном листе сообщение о том, что «Мигалкин Николай Михайлович, 1898 года рождения умер 3 августа 1943 года».

Мама с этим сообщением обратилась в Киренский райсобес, но ей в пособии отказали. Семьи, погибших на фронте получали пособие, льготы, льготы, а мы ничего, словно не дети были.

Из этого, можно сказать, концлагеря вернулся домой полуживой Луговский Александр Иванович из деревни Лаврушина. Жена навещала его и  в последний раз привезла его домой. Мама  к нему ходила, узнавала про отца, т.к. они жили в одном бараке. Луговский рассказывал тогда, что работали они где-то в районе нового Иркутска, жили  в бараках, спали на нарах, ни воды, ни бани, ни стирки, заедала вошь. Работали на повалке леса. Заготавливали чурки метр-полтора для какого-то строительства и куда-то увозили. Все работы выполняли вручную и повал, и распил, и погруз. И для чего и куда, они не знали. Их работа была связана с заводом им.Сталина в Иркутске-2. На работу и с работы ходили строем. Работа была очень тяжелая по 10-11 часов в сутки, кормили очень плохо, одной баландой из мерзлой картошки, капусты да черемшой.

Была столовая, где только завтракали и уходили на весь день в лес на работу за несколько километров (5-6). У кого было, что взять с собой на обед – брали, а у кого не было – оставались без обеда и возвращались только вечером к ужину. А к этому ужину их иногда ждал сюрприз. Начальник участка Пузанов А.Я. брал  собой фотоаппарат и подкарауливал рабочих в лесу на участке. Как кто только разогнется, сядет отдохнуть или перекурить, он фотографировал, а к ужину уже успевал проявить пленку и вместо второго (ложка каши) предъявлял ее, заявляя: «Вот ты не работал, а значит, второе тебе не положено».

Паек трудоармейцы получали по карточкам по категориям. По первой категории, те, кто непосредственно валил лес, получали паек 700-800 грамм хлеба, по второй – 400, по третьей – еще меньше. Положено были и другие продукты: крупы, масло, рыбу и т.д., но ничего этого трудоармейцы не видели, т.к. карточки и продукты получали сами начальники участков, но до участков они не доходили,  а оседали в своем доме Пузанова. Он был начальником участка «Введенщина».

Рассказал Луговской и такой случай: «Ночью  в бараке случился пожар, стоял страшный крик, рёв, брань. Тех, кто успевал выскакивать в окна, тут же конвоиры-охранники пристреливали, боялись, чтобы рабочие не разбежались. Сколько их тогда погибло – неизвестно.

Трудоармейцы заготавливали дрова для отопления поселка, в то время Сталинского района, где находился авиазавод, чтобы их дети не замерзали  в своих домах.

Приведу один приказ от 2 июня 1943 года:

«В целях обеспечения полной потребности населения топливом в отопительном сезоне 1943-1944 гг приказываю моему помощнику Неустроеву:

а) обеспечить в течение июня месяца перевозку дров со станции Китой на склад завода в  количестве 4000 кубометров.

б,в) На участке «Черные Ключи» до 1 октября заготовить швырковых дров 3000 кубометров и подготовить к зимнему  сезону.

г) Реализовать полностью наряд на 40000 кубометров дров со станции Тайшет.

д) Прекратить немедленно переработку дров на газочурку, завезенных на склад топлива – а также выдачу топлива населению до начала отопительного сезона из других цехов, кроме цеха № 26 (отец работал  в этом цехе № 26).

Предупредить всех мобилизованных, что они несут судебную ответственность за дезорганизацию на дровозаготовках, а также за самовольный уход.

Директор завода № 39 Абрамов».

(Данные взяты из Государственного архива Иркутской области)

Когда я знакомилась с картотекой завода военных лет, то увидела, что очень многие трудоармейцы были судимы по статье 47-Д, как дезертиры. Это были, в основном, пожилые, больные, изможденные люди. Да какие же они дезертиры?  Когда такая тяжелая физическая работа вручную выполнялась в нечеловеческих условиях: сырые бараки, кое-какая бессменная «спецуха», ботинки на деревянной подошве. Ни врача, ни медицинской помощи, а, самое главное, без еды.

Не зря, что многие, поняв, что не выдержат таких условий, требовали отправки их на передовую, обессилев и заболев, отказывались идти на работу, убегали. Согласны были идти под суд, лишь бы спастись от неминуемой смерти. Но их ловили, судили, как дезертиров и заставляли работать там же, но уже под охраной, или увозили их куда-то и больше их никто не видел.

Рабочие умирали с голода и болезней ежедневно  в бараках, на работе, по дороге на работу и с работы, кто оставался в бараке еще жив, то по возвращению отряда с работы, их уже не было. В конце дня грузовая машина собирала трупы армейцев.

Кого хоронили прямо в лесу на месте работы, а кого увозили на кладбище для заключенных в Ново-Ленино, а кого прямо за оградой авиазавода хоронили в общие ямы без гробов. Сбрасывали их, как дрова, пересыпали известью и так, пока не наполняли ее полностью, не зарывали.

Наш отец был доведен голодом до маразма, бредил только едой. Он был высокого роста, среднего телосложения, при такой физической нагрузке ему надо было хорошо питаться. Сам еле ноги волочил, а людей поднимал на работу, уговаривал: «Ведь на фронте люди гибнут… Значит, он верил, что помогает фронту. Работал, не хитрил, силы иссякли. Каким же надо быть палачом, чтобы полуживого человека гнать несколько километров пешком на работу. Отец уже не смог вернуться в барак  с работы. Отряд построился и ушел. Отец не смог идти, упал, так и остался один в лесу. Хватились его только утром на перекличке и сразу же записали в дезертиры. Когда отряд пришел на прежнее место работы, то там его и обнаружили мертвым. Погрузили на грузовую машину, где уже были другие трупы и увезли.

Луговский  с товарищами просил похоронить отца отдельно, но начальство не разрешило. Хотели перевести отцовские деньги, заработанные по нарядам нам, его семье – 750 рублей, тоже не разрешили. Сказали, что сами переведут. Мы долго ждали этих денег, но так и не дождались. А нам тогда не на что было выкупить за копейки соль, спички, мыло, керосин и т.д.

В то время, когда отец заготавливал дрова для работы авиазавода, мы, его дети, четыре девчонки, и мама, замерзали в его собственном углу дома.

Некому было съездить в лес за дровами, некому было подправить нашу вконец развалившуюся избушку. В ней почти никогда не было тепла. Мы падали  в голодные обмороки от истощения, нечего было ни одеть, ни обуть.

В это время кое-кто из администрации авиазавод, пользуясь дармовой силой трудоармейцев и строительными материалами, возводили себе добротные, по тем временам, дома.

Так Пузанов А.Я., начальник участка «Введенщина» построил себе тогда пятистенок с 5-ю комнатами и кухней, отдельной столовой, рабочим кабинетом, усадьба в 15-20 соток.

После войны еще два дома построили на его усадьбе. А в его доме, который он после продал, живут два хозяина по улице Державина № 9, Иркутск-2. А рядом за ним построенный дом, еще более добротный. Это уже дом бухгалтера. Соседи мне рассказали тогда, как Пузанов кутил и жировал на продовольственные талоны трудоармейцев. Он редко был трезвым. Строили им дома тогда два брата Унжаковых Петр и Алексей, Ляпунов, Шевцов, Новопашин, Ермоленко и др. Вот они выжили. (Данные взяты из Государственного архива Иркутской области) 

Вот такой человек был начальником участка. Знал ли об этом директор завода Абрамов?

Не мог не знать, должен был знать. Это не руководитель, если не знает, что  у него твориться на предприятии, тем более, военном объекте.

А если знал, то почему не принял никаких мер?

Вот кого надо было судить тогда, за то, что организовал на своем предприятии концлагерь и творил преступления  в нем!

Абрамов тогда точно знал, где взять дармовую рабсилу и как ее использовать, а больше ничего о них не знал и ни за что не отвечал. Или их сразу забирали без возврата по домам и умышленно  в процессе работы доводили до кончины голодом и трудом непосильным.

Когда объявили об издании книги «Память» к 45-ой годовщине Победы в ВОВ в Иркутской области, мы решили, чтобы и нашего отца занесли в эту книгу. Но для этого требовалась копия похоронного извещения, дата призыва, дата смерти, где похоронен. Таких данных  у нас не было.

Так как призван (мобилизован) он был по повестке Киренского РВК, я обращалась туда дважды. Оба раза ответили, что такой-то в архиве не значится. Тогда обратилась в Заборский сельсовет. Ответа не дождалась. Обратилась в Киренский горисполком к председателю 10.04.1989 г. Ответ: «Такого фронта не было».

В облвоенкомате мне сказали, что он репрессирован и искать его надо  в прокуратуре. Я обратилась к прокурору Ю.Н.Грачеву, который делал запрос УВД и ИЦ, КГБ, МВД г.Москвы, которые ответили, что он там не значится и никаких сведений о нем нет. не знают, где его искать и куда обращаться. 16.03.1989 г.

Тогда обратилась в Министерство обороны СССР дважды 12.05.1989 г. Ответа не было.

Я обращалась во все военные, административные, правоохранительные, советские и партийные органы, в прокуратуру, в Президиум Верховного Совета СССР, даже к съезду народных депутатов – все заняли круговую оборону, круговую поруку – не признавать этот фронт и точка.

Куда бы я ни обратилась, никто об этом фронте ничего не знает, даже не могут сказать, кокой орган осуществлял организацию этого фронта в Иркутской области в марте 1943 года.

Что за дикость! Даже фашисты в концлагерях вели строгий учет своих жертв. А  у нас могут только забрать и уничтожить и нигде никакого учета и никакой ответственности.

В поисках моего отца мне никто не помогал, и только случайно я узнала, когда обратилась вторично  в газету «Восточно-Сибирская правда». Сначала посылала письмо, а второй раз приехала сама в редакцию газеты, и  в разговоре с журналистом А.Семеновым выяснилось, где его надо искать. Он тут же связал меня по телефону с очевидцем тех событий чекистом Михаилом Шороховым, который и сообщил мне, где его надо искать.

В тот же день я поехала на авиазавод в надежде узнать все подробно об отце. Карточку его в картотеке я сразу отыскала, в которой было записано:  «Мигалкин Николай Михайлович., 1898 г.р., д. Кривая–Лука Киренского р-на, Ирк.обл. Партийность – б/п., м.ч.л.малогр., должность: р/рабочий, цех № 26. Зачислен  в штат 6 апреля 1943 г., уволен 3 августа 1943 г. ввиду смерти».

У отца было образование – 4 класса церковно-приходской школы и он старшей дочери в 7 классе помогал решать задачи по алгебре и геометрии.

Я попросила разрешения посмотреть в картотеке других трудоармейцев. Там я нашла и братьев Луговских Федора и Александра Ивановичей из деревни Лаврушина и других судимых по ст. 47-д, как дезертиры и там же умершие. У отца в карточке не было пометки «дезертир», как у других 47-Д. Непонятно, почему строй и охрана у него. Такого не должно быть. Начальник отдела кадров на основании этой карточки выдал мне справку:

 

Справка

14.06.1989 г.

Выдана гр. Мигалкину Николаю Михайловичу в том, что он действительно работал на Иркутском авиационном заводе в должности р/рабочим с 06.04.1943-по 03.08.1943 г.

Уволен  ввиду смерти.

Был мобилизован на авиазавод во время Великой Отечественной Войны.

Нач.отдела кадров   (подпись)

Ответ.исполнитель (подпись)

Печать»

 

Я попросила выдать мне на отца похоронное свидетельство, как требуют для книги, но оказывается, никто не имеет права его выдать. Так как смерть их тогда никто не регистрировал и учета не вел, потому что они были бесхозными. Спросила, где он похоронен, но и на этот вопрос мне никто не мог ответить.

Попросила я его личное дело в архиве, но архива, как такового не оказалось, потому что он находился в подвальном помещении, который затапливало не раз, и горел.  

На все мои вопросы, меня посылали к помощнику директора завода Неустроеву, но он почему-то тогда не работал, и мне пришлось идти к нему домой. Дальше порога он меня не пустил. На мой вопрос: «Где отец работал, на каком участке, почему умер, где похоронен?», он резко меня оборвал: «Да его ли Вы дочь, сколько Вам тогда было лет? (а мне было тогда 10 лет) Что вы ходите, его ищете, вон, сколько людей погибло на фронте, никто не ищет…» и ушел в комнату. Я постояла, постояла и сказала ему громко «фашист» и вышла.

Нашла я тогда и бригадира этих трудоармейцев, проживающего в г.Шелехово, но он отказался что-либо рассказать мне об отце, хотя знал все и мог рассказать. Видно, такое творили, что страх за содеянное оказался сильнее и больше разума человеческого.

В то время, когда один сын насмерть сражался с фашистами на Западном фронте, а второй – на Восточном с Японией, а в это самое время в тылу убивали нашего отца на Иркутском авиационном заводе. Это позорное пятно Иркутский авиазавод старается не вспоминать, забыть, скрыть ото всех, но мы дети, внуки никогда не забудем этот концлагерь, где были замучены наши отцы, а мы, их дети, брошены на произвол судьбы.

Отец растил хлеб, который был нужен тогда стране любой ценой, а его, опытнейшего хлебороба, оторвали от этого архиважного дела и угнали за тысячи верст на дровозаготовки авиазавода и заморили голодом.  

Люди до сих пор находят могилы своих родных, погибших во время ВОВ за рубежом в разных странах. Я же не могу найти могилу своего отца, вот рядом рукой подать, в 30 минутах езды от Ангарска до Иркутска-Сортировочного по сей день. Никто не может мне сказать, где он похоронен. Хотела я тогда посетить музей на заводе, но меня туда не пустили. Я хотела посмотреть, кого же в нем чтут и чествуют? Не таких ли, как Пузанов А.Я. с Неустроевыми и ворами - бухгалтерами.

Что сделал Иркутский авиационный завод за столько лет для этих подневольных трудоармейцев-мучеников. Какую память сотворил для них?

Дочь Мигалкина Н.М., Мигалкина Людмила Николаевна, май 2016 г.

 

Страница 5 из 35